Едва повзрослев, он покинул дом и пошел в ученики к знахарю, помогал смешивать травы и наводить порядок, а затем и сам постиг все тайны людского организма. Это ремесло свело Эйнара с Илвой, дочерью зажиточного крестьянина, которого он спас от горловой язвы. Встреча с ней стала первым ярким проблеском в его жизни: она чем-то напоминала мать Эйнара, но в ней таилось куда больше пламени. Илва сознавала скоротечность жизни и не желала терять попусту ни мгновения. Эйнар доверил ей свои тайны, и она натолкнула его на мысль обернуть свое проклятие в дар — его отец отнимал жизни, а он стал их спасать. Это излечило тоску по родному дому и давние приступы жестокости, которых так боялись мать и сестра. И несмотря на их договоренность с Илвой, до сих пор оба были друг другу верны и точно это знали.

Но она никогда не будила в нем таких чувств, какие смогла разбередить Майре. Именно за это Эйнар ценил Илву — за надежность, за отдушину и покой, за веру, что мужчина не обязан быть разнузданно-эгоистичным в страсти. Однако сейчас подруга смотрела на него с отчаянием и обидой.

— Это она расковыряла твои раны? — жестко спросила девушка.

— При чем тут она, Илва? Дело во мне самом, — пожал плечами Эйнар. — Видимо, просто настало время, и я снова становлюсь опасным. Черт, как же теперь быть…

— Да кто сказал, что ты опасен? — вздохнула Илва. — По-моему, эти вспышки всегда вредили только тебе самому, даже когда ты пускал в ход чары. Или ты чего-то недоговаривал о прошлом?

Но Эйнар ответил уклончиво:

— Этих вспышек вообще нельзя допускать, Илва: если одна сущность подавит другую, я могу потерять рассудок, а моя энергетика начнет перерабатываться в черную ауру.

— Но ведь все эти годы ты и подавлял одну из сущностей, — сказала Илва и растерялась: ей до сих пор было сложно разобраться в этих потусторонних тонкостях. Она старалась верить, что Эйнар — просто одаренный молодой мужчина, знающий тайны, неподвластные обычному человеку, в том числе язык духов-хранителей. Эйнар объяснил, что они покровительствуют каждому лесу, водоему и жилищу, но показываются далеко не всем. «Они придирчивый народ» — заметил он, грустно улыбнувшись.

Сейчас Илва уже не сомневалась, что за хутором Стины присматривает домовой, а в бане порой шалит местный покровитель, но они оставались для нее иллюзорной материей, невидимыми добрыми, хоть и своенравными силами. По древесным запахам, потрескиванию огня в очаге, зимним узорам на окнах она угадывала их настроение и через Эйнара угощала хранителей молоком, кашей и свежими булочками. А он был ее спутником, товарищем, любовником, которого она знала до малейшей черточки. Он с простым мужицким аппетитом ел людскую пищу, кормил с руки скотину, которая ни капли не пугалась его ауры, беседовал с пациентами тепло и душевно, будто добрый сосед.

Впрочем, первый раз Эйнар поцеловал ее почти насильно, изголодавшись в своих скитаниях по женской ласке. И сам удивился, когда ее нежные губы уверенно раскрылись и приняли его язык, мягкие девичьи руки прошлись по его плечам и спине, а горячее тело подалось вперед. Илва, балованная дочка и первая красавица в деревне, не привыкла быть в роли жертвы, не привыкла отступать, когда ей что-то приглянулось, но Эйнар это одобрял. Как и те ласковые прозвища, которые она выдумывала для него на ходу и как бы обозначала за собой особенное место в его жизни.

Похоже, несмотря на их клятву не брать обязательств, Илве казалось, что так будет всегда, а за колдовской дар не последует никакой расплаты. Но его темная натура все-таки встала между ними, с появлением этой Майре, и Илва не знала, которая из соперниц страшнее для нее, да и для самого Эйнара.

Будто угадав ее мысли, парень кивнул и решительно произнес:

— Пожалуйста, не говори об этом никому на хуторе, Илва. Я сейчас отогреюсь в бане, и может быть, она выведет из меня дурь. А если увидишь Майре, то отвлеки ее чем-нибудь.

Девушка кивнула, отметив, что он не сказал ни одного нежного и ободряющего слова, и они отправились к хутору, чуть соприкасаясь плечами.

Он сразу направился к бане, на ходу стягивая прилипшую к телу рубаху, и почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Невольно Эйнар обернулся и увидел прильнувшее к оконному стеклу лицо Майре. Она упиралась в окно побелевшими от напряжения ладонями и смотрела на него — внимательно, увлеченно, хитро, словно прощупывала его нутро так же, как он недавно обследовал ее. Только уже на иных условиях.

Внутри бревенчатого домика парень быстро разделся и окатился водой из бочонка, затем до боли растер себя жестким полотенцем. Запахи залива, крови, сырого мяса постепенно выветрились, домашний аромат смолистого дерева, угля и ритуального пива обнадеживал и бодрил. Но вдруг Эйнар решил заглянуть в кружку, которую всегда оставлял для банного духа, и с изумлением увидел, что напиток остался нетронутым. А запах уже не был таким свежим и приятным.

Эйнар отхлебнул немного и поморщился: пиво горчило и казалось пересоленным. «К слезам? К крови? — подумал целитель. — Только к чьим? И кто их принесет?»