— Не бойся, это все старое, — мягко произнес Эйнар и погладил ее по растрепавшимся волосам.

Обуреваемый эмоциями и сексуальным напряжением, парень совсем забыл про амулет, доставшийся ему от одного из наставников, и про шрамы, которыми он обзавелся еще до знакомства с Илвой и даже ей не раскрыл их происхождение. Такие раны имелись у многих колдунов, рожденных среди обычных людей, и за ними всегда таилась боль и опустошение. А сейчас, когда Майре таяла в его объятиях, Эйнару не хотелось думать ни о прошлом, ни о будущем.

— Не болит? — шепотом спросила она, осторожно проведя по шраму.

— Давно уже, — улыбнулся Эйнар, — и вообще я малочувствителен к такой боли.

— Да? Кто же ты такой?

— Целитель, Майре, деревенский целитель, — сказал Эйнар и погладил ее по щеке. — Я начал с того, что лечил себя, а теперь лечу других. И твое самочувствие очень меня радует.

Она просияла и до конца стянула с него рубашку, а носки, штаны и исподнее Эйнар снял сам и с удовлетворением заметил, как ее восхищенный взор скользит от его крепких мускулов и упругого живота все ниже, без страха, брезгливости, отторжения к здоровым мужским порывам. Он протянул ей руку и повел к большому просмоленному корыту, которое она недавно попросила поставить в комнате. Там они встали лицом к лицу, Эйнар обвил одной рукой талию Майре, а в другую взял ковш с водой и стал осторожно поливать их обоих. Затем она вкрадчиво шепнула ему на ухо, почти коснувшись его губами:

— Знаешь, смыть грязь с тел мы успеем, а сейчас мне хочется другого очищения. Как ты на это смотришь?

Он безмолвно кивнул, и ее лицо разрумянилось в слабом сиянии свечей. Отложив ковш, Эйнар уселся на дно корыта, обнял девушку и стал покрывать поцелуями ее шею и плечи, отливающие нежным сливочным оттенком. То, что совсем недавно он изучал это тело как лекарь, странным образом подстегивало его возбуждение. Майре отзывалась игривыми вздохами и блаженной улыбкой, затем не выдержала и бросилась ласкать его в ответ. Жар ее тела, гладкая кожа, запах волос — все это кружило ему голову чище заклинаний, но сейчас он был готов пожертвовать душой, лишь бы растянуть сладкие мгновения.

В конце концов Майре содрогнулась всем телом и с силой вонзила ногти в плечи Эйнара, затем так доверчиво вжалась ему в грудь, горячо дыша и всхлипывая, что он почувствовал невероятную нежность, какой не знал прежде ни с одной женщиной.

— Господи, как хорошо! — тихо воскликнула она. То, что колдунья ненароком упомянула бога, да еще в такой момент, показалось Эйнару забавным, но трогательным. Он поцеловал ее в губы, желая навсегда запечатлеть этот момент в памяти, и вскоре излился. С опозданием Эйнар сообразил, что Майре не принимала никаких снадобий, но в голову ударил жаркий отчаянный хмель, быстро смывший тревоги и сожаления.

Потом они докрасна растерли друг друга мочалкой, ополоснулись и немного посидели в обнимку: девушка склонила голову на плечо Эйнара и поглаживала его волосы.

— Подай полотенце, будь добр, — сказала она и безмятежно улыбнулась, будто ничего особенного не произошло. Он исполнил ее просьбу, и Майре вытерлась. Затем, неприкрытая, села на постель и принялась расчесывать волосы, смазывать шею и плечи душистым маслом.

— Дай угадаю: дома, в Кессе, ты наверняка спала голой? — спросил Эйнар.

— Именно так! Здесь, конечно, я этого не делала из уважения к тебе и Стине, хотя порой было нелегко, — призналась Майре с удовлетворением сытой кошки.

— Отныне я тебе разрешаю, — улыбнулся Эйнар, — и даже настаиваю! А за Стину не переживай, она все поймет и не будет злословить.

Он тоже обтерся и сел рядом. Майре игриво провела пальцем по его лбу, шее, груди, поцеловала в плечо.

— Ты всем своим пациенткам даешь такие советы? И проводишь подобные процедуры? — спросила она, хитро улыбаясь.

— Да за кого ты меня принимаешь? К тому же, в тебе я больше не вижу пациентку, потому что ты здорова. И возможно, уже не нуждаешься во мне, но я все равно очень счастлив, что эта ночь случилась.

— Я нуждаюсь в тебе, Эйнар, — произнесла Майре уверенно. — Я никогда не любила кем-то увлекаться, но с тобой вышло иначе. Тебя хочется узнать поближе, и не только телом.

— Представь, я собирался сказать тебе то же самое! — признался Эйнар.

— А что ты больше всего хочешь обо мне знать? Наверное — почему я так быстро тебе отдалась, едва отойдя от изнасилования? Все просто, Эйнар: раны на теле зажили, а с моей душой не случилось ничего такого, чтобы посыпать голову пеплом и шарахаться от красивых молодых мужчин! Если бы мне выбили зубы или сломали ногу, никого бы не удивляло, что я пережила боль, вылечилась и просто захотела жить дальше. Но как только речь заходит о местах, из которых появляются дети, — все, женщина обязана страдать и рядиться в траур по утраченной «чести», надолго, а желательно и навсегда…

— Неужели твоя душа совсем не болела? — решился спросить Эйнар.

— Почему же? Еще как болела, когда эти ублюдки рвали в клочья и жгли дорогие мне вещи, особенно записи, доставшиеся от матери. А вот от того, что у меня случился секс с неприятными мне мужчинами, — нет, не болела и не болит, много им чести! Что, Эйнар, считаешь теперь, что я ведьма или чудовище?

— Ну, что ведьма — допускаю, а чудовище… не мне об этом судить, Майре. Кто вообще разберет, где святые, а где грешники? Но должен признать, твои мысли очень необычны! И они как раз подтверждают, что ты здорова.