Но с кем же скорбный иудей

Вел разговор средь плачущей пустыни,

На пепле Соломоновой святыни,

В глухую ночь, под вой зверей,

Которые, ногами землю роя,

Искали трупов, жертв отчаянного боя?[89]

Что отвечать мне вам,

Питомцы мудрости высокомерной?

Ваш род строптивый — род неверный:

На посмеянье ли вам свой рассказ я дам?

Вы, праха легкомысленные чада,

За чашей искрометного вина

Поете: «Смертным жизнь на миг подарена,

А там нет ничего, нет рая, нет и ада!»

Вы на воде, на прозе взращены:

Для вас поэзия и мир без глубины...

Для вас учения Садокова наследник[90]

Такой же, как и тот, еврей,

Или, пожалуй, грек-эпикурей,

Скитальца просвещенный собеседник,

Великий Мильтон... «Мильтон здесь к чему?

Тебе ль равняться с ним?» — С титаном мне, пигмею?

Не оскорбленье ли тому,

Пред кем благоговею,

И отвечать-то вам? — Но выпал век ему,

Который не чета же моему:

Пылал еще в то время веры пламень,

И, как в напитанный огнем священным камень,

Так ударял в сердца певец —

И вылетали искры из сердец!

Он бога возвещал: что ж? и дышать не смея,

Ему внимали; славил красоту —

Влюблялся мир в его волшебную мечту;

Перуном поражал злодея —

Злодей дрожал; или, проникнут сам

Испугом вещим, духа отрицанья

Являл испуганным очам —

И в души проливал потоки содроганья.

Да! не в метафору в те дни и смерть и грех,

А в зримое лицо, в чудовищное тело

Поэта вдохновение одело.

Что ж? об заклад: теперь и он бы встретил смех!

Как, например, пред вами молвить смело.

Блестящих ангелов в златых полях небес

Привык я видеть, да и бес

Не мертвенное зло, без бытия живого,

Не отвлечение, а точно падший дух

И враг свирепый племени людского?[91]

Не так ли? хохот ваш тут поразит мой слух:

«Ступай и бреднями пугай старух;

Кажи не нам, а ребятишкам буку!»

Уж так и быть! Навесть и страшно скуку,

Но кончу исповедь свою.

За Фауста я себя не выдаю,

А попадался мне, и видимо, лукавый;

Не окружен, конечно, адской славой,

Не гадкая та харя, с коей нас

Знакомят сказки, Дант и Тасс,[92] —

В пристойном виде, для стихов негодном,

То в рясе, то во фраке модном,

То в эполетах (в наш любезный век

И он премилый человек!).

Я узнавал не по наряду,

Не по улыбке, не по взгляду, —

По языку я узнавал его;

Его холодный, благозвучный лепет

Рвал струны сердца моего;

Я ужас ощущал, и обморок, и трепет,

А он учтиво продолжал:

«Итак, я, кажется, вам доказал:

Бог, красота, добро, бессмертье — предрассудок,

И глупость, стало быть, единственный порок,

Вселенной правит случай или рок,

Людьми же — похоть и желудок»;

Довольно! — Напоследок, не тая