И он отыщет… Иначе с ума сойдёт от неизвестности и недосказанности.

Среди деревьев плыли ночные звуки: дыхание воздуха в тёмной листве, далёкое кукование кукушки, возня мелких тварюшек и шорох собственных шагов по узкой тропинке. В памяти же всплывала другая роща — священная роща возле царского дворца, и озеро в лунном свете, и то спокойствие, которое всегда охватывало там Вильдэрина…

Он мотнул головой, прогоняя воспоминание: той рощи в его жизни всё равно уже нет и не будет.

Когда добрались до места и бросили бурдюки на землю, Оленёнок сказала:

— Вода набегает не очень быстро, лучше присесть, пока будем ждать.

Она воткнула и укрепила факелы между камнями, но луна сегодня светила так ярко, что хорошо освещала небольшую прогалину, и огонь факелов был не столь уж необходим. Девушка прислонила свой бурдюк к булыжнику так, чтобы вытекавшая из-под него тонкая струйка попадала прямо в горлышко. Затем уселась прямо на землю, и Вильдэрин последовал её примеру, опустившись рядом. Оленёнок задумчиво посмотрела на небо, затем перевела взгляд на Вильдэрина.

— Мне нравится приходить сюда за водой, — протяжно сказала она. — Здесь красиво и таинственно, вкусно пахнет листвой, родник приятно журчит…

— И мне это место понравилось. Я рад, что здесь оказался... А то кроме того первого раза, когда вас встретил, я всегда спешил. Пробегал по роще так быстро, что не успевал насладиться.

— А ты так торопился всегда… только чтобы успеть на свою… службу? Свою работу? — осторожно спросила Оленёнок, и её голос слегка дрогнул. — Или тебя там ждал… кто-нибудь… важный?

— Только другие работники к утренней работе, — пожал плечами Вильдэрин и запоздало сообразил, что вопрос, возможно, она задала неспроста.

Очень скоро понял, что не ошибся. Это стало ясно по усилившемуся блеску её глаз, по смущённому виду и по голосу, дрогнувшему ещё сильнее. А главное, по словам:

— Ты очень красивый, Текерайнен… И очень милый.

В следующее мгновение Оленёнок коснулась губами его щеки и, кажется, сама испугалась этого, потому что сразу отпрянула и отвернулась. А он растерялся от неожиданности, не зная, как реагировать. Ведь она тоже была очень хорошенькая и милая, но её признание не затронуло ни сердца, ни разума, потому что в душе и мыслях царил совсем другой человек… И хотя он ощутил, как подкрадывается желание, вряд ли Оленёнок была его причиной.

После того как Вильдэрин выздоровел, чувственные желания вообще начали сильно его одолевать, и зачастую для этого даже не требовалось повода. А ведь ещё какой-то год назад он полагал, что и вовсе забыл, что они такое, и уже никогда не вспомнит. После гибели его царственной возлюбленной, его Лиммены, он долгое время вообще ничего не чувствовал, кроме своего горя, и уж тем более не мог и помыслить о плотских наслаждениях. И потом, на шахте, конечно, тоже. И когда оказался у Иннидиса — больной, измученный и истощенный.

Зато в последние полгода телесные желания не только вернулись, но и стали как будто бы сильнее и ярче прежнего. И даже во снах, когда его не мучили кошмары, то изводили иные сновидения — тягучие, сладко-непристойные, в которых чужие горячие руки и губы бродили по всему его телу, в которых он сам целовал кого-то везде, и было так хорошо и до безумия приятно… И потом он просыпался и доводил себя до разрядки сам, но в какую-нибудь из следующих ночей всё повторялось.

Вот и сейчас желание зародилось внутри Вильдэрина как будто само по себе и к Оленёнку отношения не имело. Да девушка и сама явно не плотских удовольствий хотела или не только их, а чего-то большего. Если бы не её возраст — а выглядела она не старше шестнадцати, то это могло бы показаться странным, ведь до этого они почти не общались. Но когда Вильдэрин сам был немногим младше её, ему хватило всего-то парочки участливых прикосновений и одного взгляда царицы, чтобы влюбиться до безумия и до беспамятства. Так стоило ли удивляться, если и эта юная девушка влюбилась в кого-то просто из-за привлекательной наружности и нескольких добрых слов, может быть, оброненных им совершенно случайно? Тем более что всё вокруг — ночь и серебристая луна, запахи и звуки и особенно то, что она впервые оказалась с ним наедине, так и навевали любовные грёзы. И конечно, она сейчас вряд ли задумывалась, что уже через два-три месяца ей вместе с остальными артистами всё равно предстоит уехать…

— Ты тоже очень красивая и милая, Оленёнок, — произнёс Вильдэрин как можно мягче. — Но я… но мне… Извини, но мне нравятся мужчины! — выпалил он, надеясь, что это покажется ей не таким обидным. — Извини!

До минувшей весны Вильдэрин вообще-то и сам не думал, что может влюбиться в мужчину и что мужчина может привлечь его как любовник. Зато его наставники и надзиратели, похоже, об этом догадывались, раз в том поступном листе появилась запись «раб для постельных утех для вельмож обоих полов».

— О! Я не знала… Это ты меня извини, — в смятении забормотала девушка. — Если бы я знала… Прости меня…

— Что ты, на самом деле мне были очень приятны твои слова, — улыбнулся Вильдэрин. — И если бы я любил женщин, я бы точно не устоял.

Женщины ему, конечно, нравились тоже, но теперь-то он уже не скажет ей об этом. Тем более что сейчас мужчины и впрямь привлекали его куда сильнее. А точнее, один вполне определённый мужчина… И больше, чем просто привлекал. Хотя до последнего времени Вильдэрин даже мысленно избегал называть это любовью или влюблённостью, ведь его чувства к Иннидису хоть и напоминали чем-то чувства к царице, но и отличались тоже.