А говорит-то как складно, и голос такой музыкальный и спокойный. Куда только делась былая встревоженность речи?

Он смотрел на этого человека и никак не мог увидеть в нём прежнего Ви. Два образа упорно не желали соединяться воедино. Неужели это тот самый доходяга, израненный и истощённый, который лежал на пороге его дома при смерти, от которого разило гноем и нечистотами? Тот самый, который так испугался пса, что начал задыхаться и обмочился от ужаса? Тот, который кричал и плакал ночью от страха? В конце концов, неужели это тот самый недотёпа, который, сбиваясь, путаясь и волнуясь, просился где-нибудь искупаться? Которого Аннаиса за глаза иногда называла уродцем? На него намекали только шрамы от собачьих укусов на кистях, видимые вблизи сквозь узоры и совсем незаметные издалека.

Но самое странное, что в восприятии Иннидиса тот, прежний, Ви оставался безобидным, стеснительным, искренним и добрым парнем, достойным сочувствия, а этого, нынешнего, он считал не заслуживающим доверия и подозревал в двуличии и преступном прошлом. Причём просто так. Можно сказать, без причины (не считать же настоящей причиной ничем не подкреплённые измышления). Он и сам осознавал, какая это глупость — разное отношение к вчерашнему и сегодняшнему Ви, ведь человек-то был один и тот же. И либо он искренний и безобидный — и тогда, и сейчас, либо никогда таким и не был.

— Вот что я хочу понять… — перешёл Иннидис к вопросу, ради которого и позвал его сюда. — Раньше я полагал, что до рудника ты был обычным домашним рабом. Однако сейчас вижу, что это не так. Ты был рабом для господских утех, верно?

Краткая, на пару мгновений, пауза и тихий ответ:

— Да, когда-то я был им, господин.

— Тогда чем же ты так провинился, что тебя, дорогостоящего невольника, отправили умирать на шахту? Что такого страшного совершил? Нам здесь следует тебя опасаться?

Дрогнули и взметнулись ресницы, распахнулись глаза. Взгляд получился дольше, чем в прошлый раз, а в голосе послышались молящие нотки.

— Клянусь, господин, я не сделал ничего настолько дурного, чтобы заслужить мучения и смерть на той шахте! И я точно не опасен ни для кого здесь! И вообще не опасен…

— Но за что-то же тебя туда отправили? Я желаю понять за что.

— Прости, господин, но мне это неизвестно, — с лёгким вздохом сказал Ви, вновь опуская веки. — Я бы тоже очень хотел это понять, но не понимаю… Я не безвинен, конечно, и я совершал разные ошибки, но, клянусь всеми богами, я не преступник и никому не причинил настоящего зла.

— Ты не можешь совсем не догадываться, — возразил Иннидис. — У тебя должны быть хоть какие-то соображения.

Ви замешкался, заколебался, глянул на него с опаской, но всё же решился:

— Они есть, господин… Догадки есть. Я вовсе не уверен, но мне кажется, что меня могли отправить на шахту, потому что я знал лишнее… об одном из вельмож. Очень высокородном. Я думаю, они опасались, что я начну болтать.

— Тогда тебя легче было бы просто убить, — фыркнул Иннидис. — К чему такие сложности?

— Я правда не знаю, господин! Я тоже не понимаю этого. Но других мыслей у меня попросту нет. Поверь мне, пожалуйста!

Иннидис побарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Ладно, Ви, я постараюсь, — вздохнул он. — Ты помнишь, когда очутился на том руднике? Как давно это было? Какой был год, месяц, может быть, даже день?

— Очень хорошо помню, господин. Это была середина осени, но всё ещё было очень жарко. А день… тогда было новолуние, потому что небо было ясное и всё в звёздах, но луна не светила. Кажется, это было семнадцатое число.

— А год? Какой был год?

— Прошлый. 2465 от основания Иллирина.

— Подожди… Середина осени 2465-го? Ты уверен?

— Да, господин.

— Но ко мне тебя привезли во второй половине весны того же года. Получается, ты пробыл на руднике месяцев шесть? В таких местах, конечно, быстро теряют здоровье и живут недолго, но неужели настолько? Ты выглядел так, будто провёл там самое малое год, а скорее и того дольше. Ну или будто тебя намеренно морили голодом и истязали. Что они там с тобой делали, что за полгода довели до такого состояния?

Ви неопределённо повёл плечами и ничего не ответил. Иннидис не мог его за это винить: что бы ни делали, а делиться этим, должно быть, приятного мало.

— Ладно. Значит, новолуние, семнадцатое число месяца Кууррина, — повторил Иннидис для себя, чтобы лучше запомнить.

— Молю простить мою дерзость, господин, но позволь спросить, почему ты заинтересовался моим нахождением на шахте? Извини, если мой вопрос неуместен… Тогда я тотчас же и навсегда о нём забуду.

Похоже, вместе со здоровьем и красотой Ви приобрёл (или вернул) ещё и умение изъясняться выверенными фразами, как, в общем-то, и положено рабу из хорошего дома и уж тем более рабу для развлечений. Но прежний Ви, как только перестал быть запуганным зверьком, всё-таки вёл себя куда непосредственнее. Впрочем, это тоже было объяснимо: даже более-менее оправившись телесно, в первое время он всё ещё оставался немного не в себе и поначалу даже выглядел туповатым. Но сейчас к нему уже вполне вернулся рассудок, а вместе с ним и былые привычки.