ГЛАВА 10. Та статуя

Иннидис вышел в приземистую деревянную дверь. Довольно высокий, он вынужден был пригнуть голову, чтобы не удариться о косяк. Хатхиши пошла его проводить, дверь за ними с тихим стуком захлопнулась, и шаги смолкли. Вильдэрин остался сидеть за столом один в этой маленькой зале с низким тёмным потолком. Он не знал, когда снова увидит Иннидиса и вообще отважится вернуться в его дом. Наверное, только когда Хатхиши туда прогонит…

Он уже давно мысленно называл господина по имени, хотя иногда опасался, что забудется и произнесёт имя вслух. Но Иннидис, скорее всего, извинит его за это... Вернее, раньше извинил бы, до сегодняшней злобной выходки, в которой Вильдэрин сам не знал, чего было больше: бессильной ярости и боли или желания снова ощутить свою власть над ним. Ту власть, которую почувствовал, когда за полдня до этого посмотрел на зеленоглазого скульптора тем особенным притягательным взглядом, а потом увидел, как это на него подействовало. Вильдэрин не думал, что этот его взгляд так смутит Иннидиса, что заставит спрятать глаза и окрасит скулы румянцем.

Вильдэрин тогда сам испугался и его реакции, и своего удовольствия, вызванного этой реакцией, поэтому быстро стряхнул с себя соблазнительный образ, но это новое, непривычное, неизведанное чувство собственной власти очень понравилось ему и взволновало настолько, что мурашки побежали по коже. Осознание, что одним своим взглядом он способен так повлиять на человека, чьё отношение для него самого было крайне важно и перед которым он порою робел, отозвалось в душе сладостным трепетом, похожим на предвкушение чего-то увлекательного и упоительного. И он бы ещё долго смаковал это ощущение, прокручивая в памяти снова и снова, стараясь распробовать и испытать вновь… Если бы не та запись, из которой он узнал, что его представления о родителях и их любви были полностью ложными, а он сам был не только надрессирован, но и выведен специально для иллиринских вельмож. Как раз для таких, как Иннидис Киннеи. Это открытие сразило его и пробудило страшные воспоминания, откликнулось болью в сердце и на время заслонило собой все прочие мысли и чувства. В том числе и совсем недавнее упоение незнакомым прежде ощущением.

Вообще-то Вильдэрин уже около месяца замечал на себе жаждущие взгляды Иннидиса, и они, стоило признать, были ему куда приятнее прежних — неприязненных и настороженных. Потому что приятен был и сам Иннидис.

Вильдэрин тоже любил смотреть на него, особенно когда тот работал над какой-нибудь статуей в саду. Если всё шло хорошо и Иннидис по-настоящему увлекался, то его лицо становилось одухотворенным, в зелёных глазах разгорался шальной огонь, отчего они как будто делались ярче. Тёмные чуть вьющиеся волосы выбивались из обычно небрежной причёски и красивыми завитками ложились на лоб и падали на щеки, и он их иногда сдувал, чтобы не мешали. Вильдэрина это всегда завораживало, и он не мог удержаться и не посмотреть на господина за работой. Он умел делать это незаметно, поэтому Иннидис думал, будто его слуга Ви смотрит исключительно на статуи — любопытствует, как они рождаются. На статуи он, конечно, тоже смотрел. Но не только.

В отличие от него, у Иннидиса не было ни малейшего шанса спрятать свой интерес, хотя он очень мило пытался это сделать. Он просто не учёл, с кем имеет дело, и что его прислужник и натурщик — это раб для утех Вильдэрин, которого с детства приучали улавливать малейшие изменения в настроении господ. И подобные вожделеющие взгляды тоже были этому рабу хорошо знакомы по прошлой жизни. Он не раз и не два ловил их со стороны вельмож, пока жил во дворце, но никогда не придавал им особенного значения. Потому что его мнение и желание или нежелание почти ни на что не влияли. Как и он сам ни на что не влиял.

Зато любой из вельмож, будь то господин или госпожа, близкий к правителям и достаточно знатный, чтобы жить при дворе и пользоваться царскими рабами, мог бы получить Вильдэрина себе, стоило только захотеть и сказать об этом главному надзирателю. К счастью, этого не произошло с ним в отрочестве, как случалось с некоторыми другими. Но когда ему исполнилось шестнадцать, кто-нибудь, вероятно, вскоре заполучил бы его. Его и Иниаса — их вместе. Одному господину, например, казалась очень заманчивой мысль завладеть сразу двумя столь юными невольниками, похожими друг на друга, как братья.

Но тут Вильдэрину повезло: прежде чем это случилось, его заметила царица и сделала своим наложником. И это вовсе не выглядело так, как могло бы выглядеть. Она не говорила ему: я решила, что ты станешь моим наложником. Она не произносила и других подобных слов, дающих понять, что он её собственность и что она распорядилась им таким образом. Нет. Первую их встречу в её покоях она обставила с настоящим изяществом, затеяв такую любовную игру, что смущённый и взволнованный Вильдэрин до последнего сомневался, правда ли она заигрывает с ним и соблазняет или ему просто хочется так думать. И она тогда чутко и трепетно отнеслась и к его волнению, и к тому, что это был его первый любовный опыт — вообще к его чувствам.

Он оказался редким счастливцем, он стал возлюбленным женщины, в которую сам был влюблён ещё с мальчишества, и, как ему тогда казалось, влюблён безнадёжно. Мало кому из невольников выпадала такая невероятная удача, но Вильдэрину словно боги улыбались, и он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Со стороны могло бы показаться, что именно тогда он вкусил власть, ведь у него были свои покои, личный слуга, его поручения выполняли повара, ювелиры, ткачи и другие мастера и работники, а в дворцовых коридорах ему кланялись даже некоторые из свободных людей. Но для Вильдэрина всё это не было настолько уж значимым, тем более что принадлежало не ему — то была тень власти его возлюбленной повелительницы, и он сам тоже был отражением её власти.

И вот, пожалуй, впервые за жизнь он вдруг ощутил собственную волю, направленную на другого человека. И пусть проявлением этой воли стал всего лишь один искусительный взгляд в ответ на насмешку. И пусть Иннидис вроде бы уловил, что за этим взглядом скрывался вызов, всё равно он засмущался так волнующе, что Вильдэрин с удовольствием и неоднократно вызывал у себя в памяти выражение его лица. Оно было мимолётно, держалось всего долю минуты, но этого хватило, чтобы Вильдэрин решил, что, во-первых, может так делать, а во-вторых, ему можно так делать — смотреть вот так на господина без его на то позволения. И что это очень приятно.