А ещё в памяти Иннидиса, как в тумане, проступил тот прошлогодний пир, на котором он высматривал тэнджийского художника и старался не прислушиваться к сплетням — к тучному Мессимоту, занятому перечислением любовников усопшей царицы. И там, среди прочих, вроде бы прозвучало это имя. Точно же оно звучало, да? Как уж там Мессимот выразился? …прелестник Вильдэрин…

«Да уж, прелестник, и впрямь», — подумал Иннидис, глядя на парня, замершего в ожидании допроса.

Это что же получается, мало того, что к нему в дом попал раб для развлечений, так этот раб к тому же был наложником самой царицы? Тогда понятно, почему Реммиена сказала, что в случае с Ви недостаточно тех документов, которые Иннидис подготовил изначально. Потому что если в нём кто-нибудь узнает любимца покойной правительницы — а такие, несомненно, есть, кто видел его раньше, ещё в царском дворце, — то от него уже не отстанут, пока не заполучат для себя. Если только Вильдэрин не станет неоспоримо свободным, что будет подтверждено всеми бумагами. А вот с этим как раз и возникает сложность…

Однако нужно окончательно убедиться в своих догадках.

— Скажи мне, Ви, — осторожно заговорил Иннидис, — эта твоя госпожа… из рода Аррити… которую ты так любил… и которая болела… Это царица Лиммена, верно?

Несколько мгновений парень смотрел на Иннидиса настороженно, но потом опустил ресницы и кивнул.

— И ты был её наложником?

Он снова кивнул.

— Ясно, — вздохнул Иннидис.

Юноша поднял на него встревоженный взгляд и произнёс:

— Извини, я должен был сказать об этом раньше…

— Раньше я тебя о твоей госпоже не расспрашивал, так что ты не обязан был ничего мне сообщать. Хотя мог бы, да, и жаль, что ты этого не сделал. Мне казалось, что за это время ты уже начал мне доверять.

— Так и есть, господин, я доверяю тебе! И всё же я немного опасался того, как ты на это посмотришь… Вот и молчал.

— Чего же ты опасался?

Вильдэрин помедлил с ответом, отвёл глаза и потеребил цепочку из колец в своих волосах — Иннидис уже знал, что он так делает, если нервничает.

— Когда ты понял, что я был рабом для утех, — наконец заговорил Ви, — тебе это очень не понравилось, и твоё отношение ко мне изменилось. И я боялся, что если ты узнаешь, что я был ещё и наложником повелительницы, тебе это не понравится ещё сильнее. А мне даже тогда было тягостно ощущать на себе твоё неудовольствие и… презрение. Сейчас же это и вовсе причинило бы мне боль. А я не хотел её испытывать…

— Боль? Почему?

— Не знаю, господин… — покачал головой Ви. — Просто я так чувствую… Мне важно, как ты воспринимаешь меня… Наверное, ещё и поэтому я так непозволительно разозлился, когда ты посчитал меня преступником. Извини за это…

Почему-то его слова заставили сердце Иннидиса сжаться от нежности, и ещё он вспомнил слово «привязчивый», написанное в том листе. Собственная реакция его смутила, и, чтобы хоть как-то это скрыть, он быстро сказал:

— Меня вовсе не волнует, чьим уж там любовником ты был, Ви. И преступником я тебя уже тоже не считаю: я понял, что именно ты пытался мне объяснить.

— Спасибо, господин, — с благодарностью кивнул парень.

И на этом бы Иннидису промолчать, но зачем-то он спросил с неприятной усмешкой:

— А что, Ви, при встречах с царицей ты наверняка смотрел на неё каким-нибудь из тех особенных взглядов, которым тебя научили?

На лице юноши промелькнуло изумление, а затем он криво улыбнулся уголком рта.

— Дай подумать… Да, пожалуй, смотрел, — протянул он и спрятал лицо за волосами. Уже через несколько мгновений вскинул голову, распахнул глаза и напевным голосом произнёс: — Например, таким.

И он уставился прямо на Иннидиса так, что тело охватила приятная дрожь, а в паху стало жарко. Этот его взгляд одновременно обжигал и ласкал, пронзал и обволакивал, дразнил и чаровал, а приоткрытые губы и чуть запрокинутая голова словно приглашали к поцелую.

Безусловно, Ви понимал, какое воздействие такой его вид может оказать на Иннидиса, и принял его намеренно. Но парня сложно было за это винить. Своим бездушным вопросом Иннидис заслужил эту мелкую месть. Что бы он там себе ни думал, какой бы заурядной и пошлой ни казалась ему связь высокородной госпожи с юным невольником в два раза её моложе, но Вильдэрин-то искренне горевал из-за смерти возлюбленной. Со дня гибели Эйнана минуло пятнадцать лет, но вспоминать о нём Иннидису до сих пор было больно. Царица же умерла совсем недавно, года два назад, и её смерть, должно быть, все ещё была свежей раной на сердце юноши. И конечно, он не заслуживал получить в ответ на свою открытость издевательскую усмешку.

— Ну всё, Ви, прекрати. — Иннидис в смущении прикрыл глаза ребром ладони и издал нервический смешок. — Извини меня за тот дурацкий вопрос, я не должен был его задавать. Хотя теперь я, кажется, понимаю, отчего царица потеряла голову.

— Но она не потеряла, — немного помолчав, с лёгкой грустью возразил юноша, сбросив с себя притягательность и став обычным Ви. — Это только я потерял. А её всю жизнь окружали подобные мне, она привыкла.

«Подобных тебе больше нет», — хотел бы сказать Иннидис, но смолчал. А Вильдэрин продолжил: