Он помнил, как ударился лбом обо что-то жёсткое, и череп словно раскололся на множество частей. Он понадеялся, что на этом всё, конец, но сразу же в черепе запульсировала боль, а нечто огромное, как опухоль, начало распирать его изнутри. И тогда Ви понял, что всё ещё жив, что его просто выбросили из повозки.

В колени и локти вонзились мелкие камни. В бок и бедро тоже, но в коленки и локти особенно ощутимо. Он пытался найти такое положение тела, чтобы острые камни не раздирали и без того истёртую израненную кожу, не впивались в неё. И он ползал, возился среди этого щебня, тщетно стараясь нащупать ровное место.

Чьи-то руки подняли и потащили его, а затем снова бросили на твёрдое, и это снова болью отозвалось в голове и теле. Но в этот раз на жёсткой поверхности хотя бы не было камней. Он чувствовал это, но почти ничего не видел при слабом освещении и заплывшими от гноя глазами — только размытые цветные пятна.

Вроде потом его снова волокли куда-то и снова бросили, он не понимал куда, но знал, что будут мучить. По-другому не бывало. Единственным милостивым человеком был дряхлый седой лекарь, который раньше подкармливал его, но затем умер. И тогда не осталось никого, кто бы помогал пока ещё живому Ви.

Его отдали на растерзание какой-то женщине — так ему показалось. Вместо господина надзирателя его почему-то истязала женщина. Ви был уверен, что его мучитель прислал её вместо себя, и она кричала, он не разбирал слов, но знал, что она глумится над ним и угрожает. Она пытала его, терзая его раны. Он не видел, что она делает, но было больно, всегда так больно! Ему казалось, что она сдирает с ран только-только образовавшуюся корку, ковыряет их, а потом льёт туда солёную воду. Это чтобы он не забывал.

Хозяин — так приказал называть себя господин надсмотрщик — тоже любил напоминать ему о ранах, но не всегда через боль. Как-то раз, ещё в начале, подтянул его на цепи к себе и поднёс мутное маленькое зеркало, и оттуда смотрело не лицо, а что-то целиком багряно-синее, что-то опухшее и кровоточащее. Это был, конечно, не человек, он был уже не человек… И он заплакал — тогда ещё он мог плакать.

«Ну что, псина, как тебе? — спросил тогда хозяин. — Красавец, да? Нравится?» Хозяин очень не любил, когда ему что-то не нравилось, и поэтому Ви быстро-быстро закивал, чтобы хозяин не подумал, будто он недоволен.

Сначала, в первые дни или недели, Ви ещё надеялся, что сумеет как-то изменить свою участь, если будет вести себя по-другому. Ведь других рабов господин надсмотрщик так не мучил, как мучил его. Другие рабы проводили ночи в бараках, а днём тяжело работали на шахте, но их обычно не избивали просто для того чтобы избить. Ви же, когда не работал, сидел на короткой цепи неподалёку от кибитки надзирателя, а с другой стороны от входа, тоже на цепи, но длинной, сидел огромный чёрный пёс, и у него была хотя бы конура. У Ви — нет. Иногда надзиратель притравливал этого пса на Ви, но никогда не позволял подрать его слишком сильно. Он не хотел, чтобы раб для развлечений умер раньше времени и перестал его развлекать.

Каждое утро, уходя, хозяин ласкал и кормил своего чёрного пса — и каждое утро бил своего пленника, лишь изредка подбрасывая ему какие-нибудь объедки. И то же самое происходило днём на шахте и вечерами у кибитки. Каждый раз надзиратель проходил мимо Ви, чтобы по дороге отходить цепью, плетью или ногами.

Ви никак не мог понять за что. Он умолял его прекратить и то плакал, то кричал и ругался, то заискивал, то проклинал. Он спрашивал, в чём провинился перед ним, чем заслужил всё это, что должен сделать, чтобы избежать истязаний. Но за любые попытки что-то выяснить хозяин мучил его только сильнее. И постепенно Ви перестал спрашивать и умолять. Он понял, что с ним просто изначально что-то не так, что он самим своим рождением заслужил всё то, что с ним творится.

Ви… Теперь его имя звучало так. Иногда он забывал его, потому что чаще бывал псиной. Но когда-то у него было ещё одно имя, которое теперь было под запретом, и Ви нельзя было произносить его, потому что хозяина это очень злило, и тогда он наказывал его особенно жестоко.

Ви не знал, сколько времени просидел вот так, на цепи, прежде чем хозяин куда-то уехал, а его отправили в барак к остальным. Но он был никчёмным и работал плохо, поэтому там его тоже всегда наказывали, а потом решили, что он ни на что не годен, и отдали этой бессердечной женщине на растерзание. Теперь она рвала его незаживающую плоть и кричала на него. Или это хозяин его отдал? Ви совсем запутался…

Потом хозяин кого-то подослал, чтобы его проверить. Он намеренно подослал господина с добрым голосом и красивым лицом, чтобы его раб расслабился и ошибся.

— Как тебя зовут? — спросил человек.

— Ви, господин…

— Ви — и всё?

Он его проверял. Но нет, Ви не ошибся, ведь он уже давно знал, как правильно отвечать. Он кивнул, и от этого движения голова сразу закружилась и в глазах померкло.

Первыми осознанными чувствами, которые он испытал, когда пришёл в себя и начал ощущать хоть что-то, кроме нескончаемой боли и бессилия, стали удивление, разочарование и злость: ему не дали умереть, его лечили, чтобы он выжил, чтобы можно было и дальше издеваться над ним.