Вирши
вернуться

Полоцкий Симеон
Шрифт:

ЭПИТАФИЯ

Кто это бежит? — Видь, что лежит В этом гробе Равный тебе По своей особе Человек достойный, Высокородный — Для мудрости, Набожности По всем качествам. Червяк точит Его очи, По всему телу Ползает смело. Ах, их много! Смерти гонец Такой конец Всем готовит, Под тебя подкапывается, Уже на страже. Уверяет тебя, Милый брат, Гроб мой малый, В который стрелы Ее меня вогнали: Живи осторожно И набожно Непременно. Хоть сегодня На небо восточное Возносись понемногу: Гниет тело, Душа, однако, Идет целая К божьей славе. Потому за меня Креста знамение Сотвори, за это Будет тебе награда — Вечныя лета.

WZGARDA GODNO'SCI Y CZCI PRAGNIENIE

Za dawnych czas'ow, gdy drzewa mawialy, A rzadce sobie zadnego nie mialy, Zgodna na nowa sejm ustanowily, Gdzie wszech rodzaj'ow drzewa sie skupily, Radzac o dobrym pospolitym z soba, By mogli kr'ola wzdy obra'c nad soba, Kt'ory by one sadzil y sprawowal, A nieprzyjaci'ol najazdy hamowal. Po dlugich radach zgode uczynily, Aby oliwe na pa'nstwo wsadzily, Do kt'orej poszly rodem najprzednejsze, Barwa, owocem najuzytecznejsze. Rzekly z pokora, odprawuja'c swoje Poselstwo: Prosim, naklo'n uszy twoje, Szlachetno drzewo, drzewo mile bogom, Twoim schylamy czolo nasze nogom. Zawszez zielone, owoc tw'oj przemnogi, Wonno's'c twa wdzieczna y olej do's'c blogi: Pokoju znamie ty jeste's 'swietego, Kr'olem sie obra'c zadamy dla tego, Zgodny jest konsens, wszyscy cie zadamy, Chciej przyja'c berlo, rzadz wszemi drzewami. Na co oliwa te wyrzekla slowa: Dobra, no dziwna jest nam wasza mowa. Dobra rzecz wprawdzie sprawowa'c inemi, Lecz kto udolny silami swojemi. Dziwna mi przeto, ize slabo's'c moja Wielmozno's'c wasza na rzad taki stroja. Wiek moj zielony y wzrost nie potemu, A nad to rodze tlusto's'c 'swiatu wszemu, Bogu y ludziom dziwie pozyteczna, A mogez wzdy ja tak by'c niestateczna, Bym opu'sciwsze wygody takowe Miala sie kaza'c na honory nowe. Prosze lask waszych: misja niewymowna, Zgoda ciezarom tak wielkim nier'owna. A ze'scie tak mie uczci'c pozwolily, Gotowa'n wdzieczy'c p'oki stanie sily. Z zalem poslowie nazad powr'ocili Y relacja w sejmie uczynili. Wszystko nie milo, ze pan znamienity Na rzad kroliewski nie chcial by'c uzyty. Wiec nowe usta porzadnie wydaja, Wszystkie na drzewo figowie zgadzaja; Szla inne posly madre, krasomowne, Funktii takiej drzewa we wsze r'owne, Kt'ore stanowszy przed compektom jego, Oddaly sprawy przybycia swojego. Madrych gl'ow slowa nie proste tam byly, Ludzkie dowcipy pewnie by pocily. Pro'zba pokorna, ofiary do's'c wiele, Kozdy sie posel u nog jego 'sciele, Sceptr by przyjelo, ale y tu malo Wt'ore poselstwo u figi wskuralo, Во y figowie drzewo odpawiada: Ja wszystkim drzewom usluzy'c by rada, Kr'olem by'c nie mnie: do's'c sie ja klopoce, By sladki mogla swe rodzi'c owoce. Tych ja wdzieczno'sci nigdy nie opuszcze Za rzad kr'olewski nad lasy y puszczy. A drzewom wszystkim Pospolitej Rzeczy Che'c te zawdziecza'c bedzie mi na pieczy. W tym pan'ow posl'ow hojnie kontentuje, Owoc'ow kosze swoich im daruje. Mile's im dary, lecz ze nie sprawili, Smetni do rady sejmu powr'ocili. Oddali sprawy lecz wszystko nie milo, Ze wt'ore pr'ozne poslowanie bylo. Juz sie na trzecie rada zgromadzaja, Kogo wzdy kr'olem prosi'c sobie maja: Wiele sie nam drzew znajdowalo godnych, Lecz malo, na nich wzor'ow bylo zgodnych. Winna macica przodek otrzymala, Na niej sie wszystkich zgoda zawiazala. Do niej poselstwo zacne wyprawuja, Korone, berlo mile ofiaruja; Wierno's'c podda'nstwa deklaruja przy tym, By kr'olem byla drzewom znamienitym. Lecz darmo trzecie juz poselstwo bylo, Bo sie y winno drzewo wym'owilo: Rodze,— rzka'c,— grona, slodka krwia plynace, Boga y ludzi mile wieselace, Kt'ore za's moge pou'sci'c dla tego, Bym sie ujela rzadu kr'olewskiego. Wole w plodno'sci by'c blogoslawiona, Nizli kr'olewskim wie'ncem ozdobiona. Niech ze mie, prosze, za wymowna maja Szlachetne drzewa, kt'ore cze's'c mi daja, Wdziecznam ich laski, wdzieczy'c obiecuje, Rzadu nad sily moje rokoszuje. Za tym poslowie hojnie traktowani, Winem y gronmi ukontentowani; Weseli winem, odpowiedzia smutni, By co straciwszy, powroca niechutni. Przynie'sli na sejm respons wszem nie mily, ze trzecie posly namniej nie sprawily. Coz sie uczynim, w zalu sie radzily, A w tym do rhamna [269] hurniem sie pu'scily, Kt'ory jest ostrym cierniem otoczony, Z owocu ksztaltem zgola obnazony; Rodzaj nikczemny y nieuzyteczny, Przystep do niego nie bywa bezpieczny. Do tego wszystkie drzewa zawolaly: Kr'oluj nad nami, rhamnie opu'scialy! Ale zuchwale drzewom odpowiada: Je'sli mie wasza kr'olem bierze rada, Prawdziwie, przydziez w cienie wdziecznie moje Na odpoczynek, chila'c karki swoje. Jesliz nie chciecie, niech z rhamu wypadnie Ogie'n y pozrze cedr liwa'nski snadnie. O zla godno'sci drzewa nikczemnego, Take's pierzchliwa do slowa srogiego! Co zwady czynisz drzewom nie w pozytek, A na zniszczenie, ogniem palisz wszystek? Tak i'scie na tym oplakanym 'swiecie, Czci pragnie kt'orzy, jego zaw'zdy miejcie. Godniem od wszystkich biesiad odpedzienia, Ba y czci za zlo's'c wszelkiej odsadzienia. Przeciwny spos'ob ludzi jest statecznych, Jako oliwa 'swiatu uzytecznych; Jak moga, tacy honor'ow biegaja, Acz ich godno'sci same upuszczaja; Zamkniona wrota takich przed godno'scia, Nie otworza sie zadna wymy'slno'scia. Wiedza, ze jak dym im sie wyszej wzbira Wyniszczon bywa, tak y godno's'c mira. Albo jak babel im sie wiekszy nadmnie Tym przedzej gine, tak y godno's'c snadnie. Kto cn'ot owocem drzewu figowemu Zr'owna'c sie moze ze wszech naslodszemu, Y ten obiega urzed'ow wysokich, Nie szerzy w uczcie szat skrzydel szerokich, Nie trwa o pierwszo's'c miejsca w posiedzieniu, Niechce by'c zwany dokt'or w nauczeniu, Za nic ma tytul, fraszka praelatury, Nie trwa o mitre, o innestitury; Spokojny kacik jemu za raj stoi, W kt'orym upadku namniej sie nie boi: Na drzewa male pioruny nie bija, Ani tez wiatry szturmem na'n nie wija. Najwieksze latwej lamanie bywaja, Ba y z korzenia snadnie wywracaja. Lekkie pioreczka pod niebo wzniesione,— Tak szcze'scie kogo pod niebo wyniesie, W momiencie na d'ol bywaja stracone, Pretko o skale upadku stlucze sie! Kto tedy madry honorow nie goni, Owszem wszelako od onych nie stroni Przykladem figi, kt'ora odm'owila, Gdy na kr'olestwo uproszana byla. Kto tez macicy winnej jest podobny, Boskiej madro'sci w sercu gronorodny, Ktorego usta madro's'c wylewaja, Jako sie grona z siebie moszcz wydaja; Nie zechce taki swej niecha'c slodko'sci, By dla najwyzszych urzed'ow godno'sci, Bo wszelkie skarby z nia pr'ozne r'owno'sci, Nizsze sa nieba od prawdy madro'sci. Madro's'c bezpieczna, przyjemna, wesola, Wszelakie dobra jej holduja zgola. Stolce za's wielkie — przykre, niebezpieczne, Polne bojazni, trosk y niestateczne. Madry Solomon aby to objawil, Lwami majestat zewszad sw'oj ostawil, Jak by tez m'owiac: kto sie lw'ow nie leka, Tego do sceptru ledwie zgodna reka. Nie rychlo przeto na majestat siedzie, Kto sprawiedliwy, madro'sci nabedzie. Rad jest wymawie, czasem sie okupi Od wielkich rzad'ow, kto prawie nie glupi. Ten tylko chciwie karze sie godno'sci, Kto jest podobny rhamna nikezemno'sci. Podly rodzajem, podlejszy zlo'sciami, Mierziony Bogu niecnot swych o'sciami; Nieuzyteczny bogu y 'swiatowi Na rzady wielkie kaza'c sie gotowy, Kt'orych nabywszy, ach, jak niestateczny Tyran, wydzierca, bezboznik wszeteczny. Trudno przystapi'c dla pychy srogo'sci, Jako dla rhamna dla kolacych o'sci. A co poddanych za pozytek z niego? — Strach, bojaz'n, rany od tyrana zlego. Zapomni Boga, o slawe nie stoi, Na niebo pluje, piekla sie nie boi; Nizszy poddane prawa odejmuje, Lamie wolno'sci, co chce, to sprawuje. Za nic mu sluszno's'c, zgodnych rad nie slucha,— 'smier'c, sad kto wspomni, ten trabi na glucha; Wszystkich zagubi y sam zginie wla'snie, Jako skra, miasto spaliwszy, zaga'snie. Wiele nabroi przez male pozycie, Bo jak dym w krotce straci swoje bycie; Albo jak oblak przedziwo przemienie, Bad'z jako ogie'n przed woda zaginie. Zagrzeba pamie'c zlo'snika w popiele, Kt'ory na 'swiecie bied narobil wiele. A nedzna dusza pewnie sie ostanie W ciemnej przepa'sci, w ognia oceanie; Bo jak rhamnisko ni nacz sie nie godzi, Tylo ogniowi w pokarm sie przygodzi. Tak y nikczemnik, chciwy slawy 'swiata, Prawy jest ognia w niesko'nczone lata. Mierzze sie kozdy piedzia stanu swego, Je'sli chcesz ubiec tak upadku zlego. A kto sie zawi'odl, obacz sie przynajmniej, Wierz, nie zawadzie przeszla zlo's'c bynajmniej. Nagrod'z dobrocia przeszle twoje zlo'sci, Tak ujdziesz kary, nabedziesz rado'sci.

269

От лат. «rhamnus».

ПРЕЗРЕНИЕ ДОСТОИНСТВА И ЖЕЛАНИЕ ПОЧЕТА [270]

В давние времена, когда деревья говорили, А правителя у себя никакого не имели, Единодушно заново сейм учинили, На который деревья всех видов собрались, Совещаясь об общем благе между собой, Чтобы могли они выбрать над собой короля, Который их судил бы и правил, А неприятельские набеги бы сдерживал. После долгих совещаний к согласию они пришли, Чтобы на престол посадить Оливу, К которой отправились родом первейшие, Цветом, плодами наиполезнейшие. Сказали покорно, справляя свое Посольство: «Просим, приклони уши свои, Благородное дерево, древо, милое богам, К твоим чело наше склоняем ногам. Всегда ты зелено, плоды же твои изобильны, Душистость твоя благопривлекательна и масло весьма благотворно; Мира знамение ты есть святого. Королем тебя стать просим, потому что Единодушная об этом есть договоренность, все мы за тебя стояли. Изволь принять скипетр, управляй всеми деревьями!» На что Олива таковы изрекла слова: «Приятна, но удивительна нам ваша речь. Хотя хорошее дело —управлять другими, Но лишь тому, кто могуч силами своими. Удивительно мне поэтому, что слабость мою Ваши вельможности такой властью облечь желают! Возраст мой — зеленый и рост неподходящий, И, кроме того, я рождаю тучность для всего мира, Богу и людям на редкость полезную. И могу ли я стать столь легкомысленной, Чтобы, отбросив такую пользу, Искать новых почестей. Прошу о милости вас: поручение — невыразимое, Согласие наше столь тяжкому бремени не равно. Аза то, что столь почтить меня изволили, Готова благодарить, покуда сил моих хватит». С сожалением послы назад возвратились И отчет пред сеймом сотворили: Очень неприятно, что муж превосходный Не захотел властью королевской быть облеченным. Итак, новых (кандидатов) добросовестно обсуждая, Все сошлись на Фиговом дереве [271] . Иных послов посылают. Мудрые, красноречивые Деревья, поручению такому во всем соответствующие, Которые, предлагая ему соглашение, Сообщили о цели своего прибытия. От мудрейших умов слова, не простые, тут были сказаны, Людские остроумцы наверняка бы потели. Просьба смиренная, подношений довольно много, Каждый посол у ног его стелется, Чтобы только скипетр оно приняло. Но и тут мало чего Второе посольство у Фиги добилось, Ибо и Фиговое дерево ответило: «Я всем древам услужить бы рада, Королем же быть не мне: уж очень я беспокоюсь О том, чтобы иметь возможность порождать свои сладкие плоды. Этой радости я никогда не поменяю На королевскую власть над лесами и пущами. А всем деревьям Посполитой Речи Быть благодарной за эту готовность почту за долг!» На том господ послов щедро оно довольствует, Корзинами плодов своих их одаряет. Приятны им дары, однако ж из-за того, что не справились с поручением, Печально на совет сейма они возвратились. Доложили о прошедших переговорах, но все неприятно, Что второе посольство тщетным оказалось. Третий уже совет собирают, Кого же в короли себе просить, решают: «Много у нас древес находилось достойных, Да мало таких, которых согласно признали образцовыми». Виноградная лоза предпочтение получила, На ней все согласились. К ней посольство благородное отправляют, Корону, скипетр милый отсылают; О верности подданической заявляют притом, Чтоб королем была деревьям превосходным. Но и третье посольство напрасным оказалось, Ибо и винное дерево отказалось. «Рождаю,— говорит,— грозди, сладкой кровью текущие, Бога и людей приятно веселящие, Которые однако же могу подавить, Если приму власть королевскую. Предпочитаю благословенной быть на плодородие, Чем королевским венцом быть украшенной. Пусть же, прошу, примут это за оправдание Благородные деревья, которые честь мне оказали. Благодарю их за милости, благодарить обещаю, От правления, превышающего мои силы, отказываюсь». Затем послы были щедро угощены, Вином и гроздьми удовлетворены. Веселы от вина, от ответа грустны, Будто что утратив, вернулись нехотя. Принесли на сейм ответ всем неприятный, Что третье посольство нисколько не удалось. «Что же будем делать?» — печально совещались. А потом всем скопом к кусту Крушины пустились, Который острым тернием оброс, Плодов совершенно лишенный — Род негодный и бесполезный, Подступы к нему не бывают безопасны. Ему все деревья закричали: «Царствуй над нами, Крушина сиротливая!» Но дерзко она деревьям отвечает: «Если меня королем выбирает ваш Совет Подлинно, придите ж в тень мою благодарно Отдохнуть, склонив свои шеи. Если же не хотите, пусть из Крушины вылетит Огонь и пожрет кедр ливанский мгновенно». О, злое достоинство древа негодного, Да еще на слово жестокое скорое! Что распри строишь древьям не на пользу, А на погибель, пожигаешь их всех огнем?! Так воистину на сем плачевном свете, Который почета жаждет, того да почтете всегда Достойным со всех пиров быть изгнанным, Да и за злобу почета всякого лишенным. Противоположны поступки благочестивых людей, Как Олива, миру пользу приносящих; Такие, как только могут, почестей избегают, Хотя за такими они сами гоняются; Закрыты врата у таких пред высокими званиями, Не открываются никакими хитростями. Знают они, что, как дым, чем выше вздымается, Тем больше развеян бывает, так и почести, Или как пузырь, чем больше надуется, Тем быстрее лопается, так же легко — и почесть. Кто плодами добродетелей Фиговому древу, Сладчайшему из всех, может быть равен, И тот избегает должностей высоких, Не размахивает на пиру крыльями широких одежд, Не настаивает на первом месте в заседании, Не хочет быть называем ученым в науке, Ничто ему титул, высшие церковные чины — пустяк, Не борется он за митры, за поставление в высокий сан: Спокойный уголок ему рай заменяет, В котором падения он ничуть не страшится. Малые деревья молнии не поражают, Равно как и ураганные ветры на них не налетают. Более ж высокие деревья легче сломаны бывают, Да и с корнем легко их вырывают. Легкое перышко до неба вздунутое — Таковы, кого счастье под небо возносит, Вмиг вниз бывают они сброшены, Быстро о скалы падения разбиваются. Кто тогда, мудрый, почестей не порицает И всячески от них не отстранится, По примеру Фиги, которая отказалась, Когда ее упрашивали царствовать? Кто также Виноградной лозе подобен, Грозди мудрости божественной в сердце рождающий, Чьи уста мудрость изливают Как грозди, что сок из себя исторгают; Не захочет такой от своей отказаться сладости, Хотя бы и для обретения почестей от высоких чинов, Ибо по сравнению с ней любые сокровища одинаково пусты, Дальше от неба, чем правда мудрости. Мудрость неомраченная, приятная, веселая, Всякие блага ей во всем подчиняются. Великие ж престолы — неприятны, опасны, Полны страха, забот и неустойчивы. Мудрый Соломон, чтоб это показать, Львами трон свой кругом обставил, Как бы говоря, что, кто львов не боится, Того лишь рука согласна на скипетр. Поэтому на трон воссядет не скоро, Кто справедлив, обладает мудростью. Рад отказаться, порой откупиться От больших чинов, кто не дурак. Только тот алчно стремится к высокому званию, Кто подобен негодной Крушине: Подлый по рождению, подлейший по творимому им злу, Претящий Богу шипами своего бесчестия; Бесполезный для Бога и мира, Готовый принять большие чины, Которых добившись, ах, становится вздорным Тираном, извергом, развратным безбожником. Трудно к нему подступиться из-за его сильной спеси, Как к Крушине из-за колючих ее шипов. А какая подданным польза от него? — Страх, боязнь, раны от злого тирана. О Боге он забывает, о славе не радеет, На небо плюет, ада не страшится, У низших подданных права отнимает, Попирает свободы, что хочет, то и творит. Ничто ему справедливость, здравых советов не слушает; Смерть ли, страшный суд кто вспомнит, тот трубит впустую,— Всех он погубит и сам погибнет Как искра, город спалив, угаснет. Многое натворит за малое время жизни, Ибо как дым скоро растратит свою жизнь, Или как облако расточится, Или же как огонь от воды исчезнет. Погребена в пепле память о злодее, Который на свете бед натворил много, А мерзкая душа его наверняка пребудет В темной пропасти, в огненном океане, Ибо, как Крушина, ни на что не годная, Только огню в пищу пригождается, Так и негодяй, жаждущий славы мира, Достоин огня в нескончаемые лета. Измеряй же каждой пядью свое состояние, Если хочешь избежать падения столь дурного. А кто обманулся, опомнись хотя бы, Верь, отнюдь не помешает прошлое зло. Возмести добротою прошлую свою злобу, Так избежишь кары, приобретешь радость.

270

Произведение представляет собой баснословную притчу, приспособленную к нуждам школьного дидактического воспитания. В нем использован популярный в польской литературе XVII в. мотив обыгрывания (часто с помощью иносказания) всевозможных «сеймов», «сеймиков», а его фактическим источником является 9-я глава I Книги Судей (стих 8—16). Своеобразной реминисценцией из поэмы Лукреция «О природе вещей» (гл. V, 1117—1130) выглядит фрагмент, начинающийся со слов «Так и тот поступает на сем плачевном свете...» и кончающийся словами «Полны страха, хлопот и — неустойчивы».

271

...на Фиговом дереве...— тутовое дерево, смоковница.

CAESAREM DEFENS ET FORTUNAM EIUS

'swiata monarcha on niezwyciezony Od kedzior zacnych — Caezarz [272] — narzeczony, Gdy prawie szcze'scie jemu holdowalo, Kt'ore statkowa'c nigdy nie umialo, Zegloza'c czasu po morzu jednego, Sztorm'ow doznawal z wiatru przeciwnego. Tak sie ze okret zaledwo nie padal, A naucler zgola nadzieje postradal. Juz desperacko zagle sklada'c miano, Nazad okretem bierze'c zamy'sliano. Ale wyrzecze slowa Cezarz owe, Dajac otuche w serce nauclerowe: «Cezarza wieziesz y fortune jego, Nie trwosz sie namniej morza burzliwego!» Jeslisz te slowa otuche sprawily, W naucie cezarskie, czytelniku mily, Daleko bardziej moze tuczy'c sobie zeglarstwo 'swietnie o boskiej osobie, Kt'ory szerokie po tym oceanie W ciele, jak w lodzi, sprawujac plywanie. Gdy male burzy srogo's'c pokazuja, Nedze, uciski, upad obiecuja. Gdy juz na Scylles zarliwe przychodzi, Bad'z na Charybdes k zgubie swojej lodzi. Je'sli Caezarza w lodzi niebieskiego Chrystusa Boga wiezie przytomnego, Niech sie nie leka zadnej przeciwno'sci, Slowen on skr'oci morskie nadeto'sci; Ustana waly na jego fukanie, Ucichnie srogich wiatr'ow szturmowanie. Stad Dawid 'swiety mial dufno's'c niekiedy: «Nie obawiam sie,— mowia'c,— zadnej biedy, Bym chodzil srzodkiem cienia 'smierci mglistej, Boz ty Bog ze mna, moj zbawiciel isty». Wiec przynaleze chrescianinowi By dedicowal l'od'z swa Chrystusowi, Bo gdzie obecnym laska Chrystus bedzie, Bezpieczno kozdy porzegluje wszedzie.

272

Так в рукописи.

ЗАЩИТА ЦЕЗАРЯ И СУДЬБЫ ЕГО [273]

В мире монарх он непобедимый, Из-за кудрей великолепных Цезарем нареченный [274] , Когда счастье почти ему подчинялось, Которое никогда не умело быть устойчивым, Плывя однажды по морю, Изведал он шторм, начавшийся от встречного ветра, Такой, что корабль едва не падал, А хозяин судна совсем надежду утратил. Уже в отчаянье паруса свертывать хотели, Обратно корабль повернуть замыслили. Но тут изрек Цезарь слова таковые, Вливая бодрость в сердце судовладельца: «Ты Цезаря везешь и судьбу его, Не бойся нисколько моря бурливого!» Если же те слова бодрость вселили На цезарском корабле, читатель милый, Гораздо больше можно ожидать от Мирского плавания с божественным предводительством, Каковое плавание по сему широкому океану В теле, как в корабле, совершается. Когда малые бури показывают свою силу, Это приводит к нужде, притеснению, упадку. Когда уже к ненасытным Сциллам подходит Или к Харибдам [275] — к гибели то ведет корабля. Если ж в корабле Цезарь небесный, Христос Бог, присутствует, Не надо бояться никаких опасностей: Словом он усмирит вздувшееся море, Остановятся валы от его дуновения, Утихнет суровых ветров шквал. Поэтому святой Давид уверен некогда был: «Не опасаюсь,— сказал,— никакой беды, Хоть бы и ходил я посреди тени смерти мрачной, Ибо ведь ты, Бог, со мной, мой истинный спаситель!» [276] Итак, надлежит христианину Ладью свою посвятить Христу, Ибо, где по милости своей Христос будет присутствовать, Всюду любой безопасно поплывет.

273

В стихотворении обыгрывается эпизод, который мог быть заимствован из «Жизней двенадцати цезарей» Светония (см.: пер. М. Л. Гаспарова.— М., 1964); однако не исключено, что поэт обратился к средневековой латинской компиляции, известной под названием «Составители жизнеописаний августов», или к другим памятникам. Ведущий мотив «Защиты Цезаря...» — символическое противопоставление божественного промысла и Фортуны — является традиционным для схоластической поэзии.

274

Из-за кудрей великолепных Цезарем нареченный...— этот стих построен на игре слов: kedzior-caesar.

275

...к Харибдам...— Харибда — мифологический морской водоворот между Италией и Сицилией, смертельно опасный для мореходов.

276

Не опасаюсь... ведь ты, Бог, со мной, мой истинный спаситель! — парафраз текста Псалтири (ср.: пс. 48, 55 и др.).

ROZKOSZ

Morskie zwierzeta, syreny rzeczone, Twarze czlowiecza od Boga uczszczone, Zwykly zeglarz'ow pod czas nawalno'sci Slodkim 'spiewaniem topi'c w gleboko'sci Psom na pozarcie, Scille nieprzebytej, 'smierci okretow morskich jadowitej. Rozkosz, wszeteczno's'c — to syreny wt'ore, zeglarzom 'swiata pie's'n 'spiewaja kt'ore. Zdasie ucieszna, lecz jadem piekielnym Pelna ku Scillom wabiaca 'swiertelnym; Aby zywota wywr'ociwszy nawe, Daly czlowieka cerbierowi strawe. Herkules zacny kazal sie skrepowa'c U maszta, gdy mial przez Scille zeglowa'c, Aby od syren nie byl oszukany, Bestjom srogim na pokarm oddany. Nam krzyz Chrystus'ow maszt jest, do kt'orego Uwiaze kozdy niech siebie samego, By od zlych syren nie byl omawiony, W Scille piekielnej wiecznie pograzony.

НАСЛАЖДЕНИЕ

Морские звери, сиренами названные [277] Лицом человечьим Богом наделенные, Привыкли мореплавателей во время бури Сладким пением вовлекать в пучину, К псам на съедение, Сцилле [278] непреодолимой, К смерти кораблей морских ядовитой. Наслаждение, распутство — вторые сирены, Которые плывущим по миру песнь поют; Она кажется отрадной, но ядом дьявольским Полна, заманивая к Сциллам смертельным, Чтобы, жизни корабль опрокинув, Дать человека Церберу [279] на потраву. Геркулес [280] благородный велел привязать себя К мачте, когда плыл через Сциллу, Дабы сиренами не был бы прельщен И хищникам жестоким на съедение отдан. Для нас крест Христов — мачта, к которой Пусть каждый сам себя привяжет, Чтоб злыми сиренами не был бы обманут И в Сциллу адскую навечно погружен.

277

Морские звери, сиренами названные...— в греко-римской мифологической традиции сирены представлялись полуженщинами-полуптицами с рыбьим хвостом, которые своим «сердцеусладным пеньем» прельщают мореходов, обрекая их на гибель (см.: Гомер, «Одиссея», XII; Овидий. «Метаморфозы», V, 552 и др.)» В «Физиологе» сирены трактуются в соответствии с упоминанием о них в пророчестве Исайи (Исайя, XIII, 21—22, в церковнославянской редакции «арини».

278

...псам на съедение, Сцилле...— (древнерим. миф.) Сцилла — дочь нимфы Форкиды, превращенная волшебницей Киркой из ревности в опоясанное свирепыми псами морское чудовище, местом обитания которого служила пещера утеса Сцилла, что на италийской стороне Сицилийского пролива. Она пожирала все, что проходило мимо ее пещеры.

279

Цербер — (древнерим. миф.) трехглавый пес, охранявший вход в подземное царство, сын подземных божеств Тифона и полудевы-полузмеи Эхидны.

280

Геркулес — (древнерим. миф.; греч.— Геракл) сын бога Юпитера и Алкмены, который из-за преследований богини Юноны вынужден был пойти на службу к царю Эврисфею и совершить двенадцать подвигов.

(GLORIA INCONSTANS EST)

Czemu 'swiat holduje slawie niestatecznej, Kt'orej szcze'scie nie ma godziny bezpiecznej. Tak pretko jej wladza ponosi odmiane, Jak latwo sie kruszy naczynie gliniane. Powied'z, gdzie Salomon slawa uwielbiony? Albo gdzie jest Samson w'odz niezwyciezony? Gdzie 'sliczny Absolon udatnej postawy? Gdzie luby Jenatas kazdemu laskawy? Dokad dzi's ustapil on, Cezarz wielmozny, Albo 'swietny bogacz, rozk Powied'z, gdzie Tullius z slodko'scia wymowy? Gdzie Aristoteles z dowcipem swej glowy? Gdzie ona moc pa'nstwa y slawne krainy, Krolewstwa, pralactwa? —juz wszedzie szczerbiny! Jak wiele wladare'ow, xiazat wiele bylo! — We mgnieniu zrzenice wszystko sie zmienilo! Nie dlugi to jarmark tego'swiatnia slawa, Jako cie'n czlowieczy rozkosz jej ustawa. A zawsze dobro nam wieczyste umyka, We mgnieniu zrzenice wszystko sie zamyka. O kamnio robactwa, o ziemny popiele! O roso, o pr'ozno's'c, chlubisz sie tak 'smiele! Sam nie wiesz, je'sli dzie'n ogladasz tutejszy, Staraj sie wszystkim by mog by'c wygodniejszy. Nie klad'z przeto ni w czym ufno'sci uprzejmie, Bo co'c 'swiat darowal, pretko to odejmie. O wiecznem staraj sie, umyslem bad'z w niebie: Szcze'sliwy, kt'ory 'swiat zarzuci za siebie.