— Я не усложняю.

— Вот и не усложняй. Хотя… В шестнадцать лет и я, помню, усложнял. Искал чего-то…

— Да я не ищу ничего, — успокоил я.

— Вот и не ищи. Потому что кто ищет — тот всегда найдет. А как найдешь — не обрадуешься. Пойдем, воды, что ли, выпьем?

Отец направился к бару. Я за ним.

Сели на высокие стулья. Отец вдруг завял, сказал, что утро его безрадостно и надо это срочно исправить. Он подозвал бармена и велел подать кайпиринью.

— Кайпиринья, — сказал отец. — Бытует мнение, что Хемингуэй предпочитал мохито — но это не так, он пил кайпиринью. Мне еще в прошлый раз один старик рассказывал, он его еще помнил, самого…

Бармен бросил на стол круглую картонку, на нее поставил квадратный стакан, подвинул отцу.

— Грас, — поблагодарил отец.

Он достал из-под стакана картонку и стал рассматривать изображенного на ней американского желтоклювого орла. Я понял, что сейчас случится лекция, что надо спасаться, пока еще есть шанс, слишком плотное утро выдалось, на оставшийся день мозга может не хватить.

Не успел.

— Меня всегда это поражало, — сказал отец, перекатывая между пальцами картонку. — Почему американцы выбрали себе в символы белоголового орлана? Это все равно что назначить символом фонда «Материнство и Детство» кукушку. Белоголовый орлан, в сущности, птица-гопник…

Сантехнический человек вернулся, курочил душевую стену. С восьмого этажа кто-то смотрел в бассейн. Отец оставил картонку и теперь грел в ладонях кайпиринью и рассказывал про безобразные повадки орлана, его разнузданность в личной жизни, неряшливость в быту и полную негодящесть в геральдическом разрезе вопроса. Орлан, что в нем, что? Это вам не золотой Рюриков сокол, застывший в стремительном и роковом пике, это полупадальщик отряда ястребиных, которые, как известно, никакого отношения к благородным соколиным не имеют, водятся во всякой канаве от Туркестана до Мадагаскара и не брезгуют лягушками и ящерицами.

Десять минут терпения.

Лед растаял.

К бассейну все-таки лучше спускаться чуть раньше, когда тут никого нет.

Отец спросил, помню ли я Рюриково городище? Я помнил городище, стену, уходящую в Волхов, сахарные церкви, танк на пьедестале, вспомнил, что у меня назначена встреча с Анной и надо срочно бежать.

— Да не надо, — сказал отец. — Напротив, всегда стоит немного опаздывать. Опоздание — прекрасный раздражитель…

— Но…

— Она все равно дождется, — заверил отец. — Чтобы сказать все, что о тебе думает, а у тебя появится возможность покаяться и сделать подарок. Девицы обожают, когда каются и дарят подарки.

Я испугался, что сейчас последует еще и наставление в прикладной куртуазности. Это Куба, сынок, подари ей серебряную цепочку и ни в чем себе не отказывай. Но, видимо, лицо у меня сильно изменилось, и отец удержался.

— Так ты идешь к Анне? — спросил отец.

— Мы идем к Анне, — сказала появившаяся мама. — А потом купаться. На Санта-Марию. Поторапливайся, сыночка.

Я поспешил. Мама за мной.

— Солнце тут злое, берегите плечи, — посоветовал вдогонку отец.

Ага.

Мы взяли такси, желтый «Хендай» с пробегом 655 тысяч километров. Мама назвала адрес Анны. Таксомоторный мужчина показал большой палец. Он много разговаривал по пути, смеялся и размахивал руками, рулил животом. Это не первый таксист, который животом рулит, я встречал таких и раньше. Мама вздыхала. Отчего таксист веселился еще больше. Приехали быстро, время сегодня было нетерпеливое. Мама велела таксисту ждать, он за десять куков согласился.

Есть люди «о, море!», есть люди «о, горы!», некоторые, правда, еще спелеологией увлекаются, не знаю, что уж им можно крикнуть. Мама — «о, море!».

Нас встретила у дверей мама Луса, проводила во двор.

Сама Лусия сидела под развесистым деревом, курила в плетеном кресле и читала рукопись, листы она держала веером, как карты, и водила глазами слева направо. Увидев нас, Лусия отложила рукопись, подбежала. Они обнимались с мамой, как старые подруги по студенческой скамье, я сел в кресло. Мама Луса принесла большой кофейник и печенье. Мама и Лусия успокоились и тоже устроились в креслах. Анны видно не было.

— Лусия, как я вам завидую, — мама налила себе кофе. — Это же мечта — читать рукописи… в таком невыносимом парадизе.

В кресле под кустом в потоке невыносимого парадиза, наверняка здешней весной это дерево начинает цвести буйным красным, и тогда под ним сидеть еще парадизнее.

— У нас, конечно, дача неплохая, — мама оглядывала имение Лусии. — Елки, каштаны, прудик есть с карасями. Но до ваших просторов далеко. Действительно, мечта.

— Да-да… — Лусия прибила рукописью муху. — Совершенная мечта… Ольга, а вас не волнуют тенденции…

Они стали про тенденции, про магический реализм мертв и стух, про переводы и про книжную ярмарку, и прочее либра компадрэ, я испугался, что это надолго. К счастью, показалась Анна с зонтами, я подхватил их и потащил к такси.

Таксист ждал за десять куков.

Багажник у машины оказался куцый, но я запихал зонты наискось в салон, так что торчали из окна кверху.

— Там хороший пляж, — сказала Анна.

— Глубоко?

— Да, глубоко.

— Зря твоя бабушка сейчас литературу вспомнила, — сказал я. — С моей мамой опасно говорить про книги, особенно в первой половине дня. С ней может случиться Book Attack.