Молчание затягивалось. Анна глядела куда-то мимо меня, в заросли за бассейном, будто там снайпер устроился.

— А что вы вообще делаете? — спросил я. — Ну, вот… в школе. То есть не в школе, а после школы.

— Ничего не делаем, — ответила Анна.

— Совсем?

— Когда как. Обычно ничего. У нас тут ничего не происходит. То есть мало чего. Живем.

У них тут ничего не происходит. Похоже, это действительно так. Я тут три дня сижу, и действительно ничего не происходит, пчелы гудут. И хорошо, можно весь год ходить в сандалиях, а в сезон дождей в калошах. Понятно, почему отец сюда в командировку рвался, почему мама так сюда хотела. Вот из-за этого ничего. День за днем идешь по улице, кошатиной выдержанной воняет, а хорошо, мыслей никаких, как метлой выгнало, знай ногами двигай.

— Я люблю мультики, — сказала вдруг Анна.

Я едва не подавился от смеха. Хотя ничего смешного здесь не было, но Анна это неожиданно сказала, я попался. Анна вздрогнула и уронила с ложки мороженое на джинсы.

— Извини, — сказал я. — Я поперхнулся… Это случайно…

— Все в порядке.

Анна улыбнулась и отправилась переодеваться. А я подумал — не доесть ли ее креветок? Но это выглядело бы уж чересчур голодрански, так что я удержался. Доел мороженое.

Я как-то мультики не люблю, в детстве и то не очень любил, разве что длинные, с историями. В которых…

На кухне что-то брякнуло. А я встал и пошел на этот звук, вдруг кто-то обварился кипящей карамелью, или тростниковым сиропом, или вареньем из гуавы, пролил его из сотейника на ногу и бегает теперь по стенам. Но почти сразу стало ясно, что никто не обварился — мама Луса опять запела. Но на всякий случай я заглянул.

Толстая мама Луса стряпала и пела веселую песню про обычного пастуха, парня, который увидел, что утром в деревню пришел дьявол, притворился фельдшером и пропагандирует отказ от вакцинации, а никто, даже брухо этого дьявола и не различают, а он здесь, за левым плечом, мама Луса пела и плакала. Удивительное дело.

— Она так всегда.

Я обернулся. Анна переоделась, снова в красную водолазку и новые джинсы.

— Она всегда эту песню поет, — повторила Анна. — Красиво.

— Красиво, — согласился я.

— Хочешь посмотреть на Луну?

То мультики любит, то Луну. Куба, тут колоритные девушки.

— Сейчас день, — сказал я.

— Но Луну видно, — Анна указала пальцем.

Я посмотрел, действительно, на небе висела бледная Луна, половинка.

— У нас есть телескоп, — сказал Анна. — Можем посмотреть на Луну.

Никогда еще не смотрел в телескоп днем. Хотя и ночью не особо смотрел, ни разу. Что там на Луне интересного.

— А это… Ты как считаешь, американцы на Луну высаживались, или это все мистификация?

Анна не ответила, думаю, вопроса не поняла.

Мы побрели к западной стороне дома, там где была веранда и длинный балкон. Хорошо тут у них все устроено, и бассейн, и сад с цветами, и веранда с телескопом. Телескоп лучше путешествия к озерам, я представил, как сейчас бы мы тряслись в сторону озера этого… Вовремя мотоцикл заглох, спасибо ему.

Это был старый телескоп, наверное, антикварный, медный, тускло поблескивавший в тени навеса веранды. И герб на штативе. Щит. Рыба. Меч. Рыба-меч. Этот телескоп прапрадеду Анны подарил сам Симон Боливар, в этом никакого сомнения, и через него смотрели на небо, а не за залив. И два плетеных стула местной работы. Мы сели на эти стулья, Анна стала настраивать телескоп, нацеливая его на Луну. Я завидовал. Ложкам, телескопу, дому, гербу. И немного злился на то, что сам не аристократ, а так, шуга разночинная. Вот если бы я был аристократ, то Анна, наверное, смотрела бы на меня иначе. Так и случаются революции и государственные перевороты.

— Вот, — сказала Анна. — Луна.

На Луне желтели лунные кратеры. В телескоп, надо признаться, Луна паршиво выглядела. Словно ее три миллиарда лет пинали сапогами и отпинали все-таки изрядный кусок. Я смотрел. Анна крутила ребристое медное колесико. Луна то расплывалась, то становилась четче.

— Че Гевара никого не расстреливал, — сказала вдруг Анна серьезно. — Это ложь.

Луна стала острее. Желтее.

— Да какая разница…

— Большая разница, — перебила Анна. — Очень большая разница. Самая главная разница как раз в этом.

— Да я верю…

— Это они все придумали, — сказала Анна. — Про Ла Кабанью, про пытки. Чтобы оправдать свое бегство, ты понимаешь?

Она тронула меня за плечо, я оторвался от Луны.

Анна смотрела мне в глаза.

— Они бежали туда, — Анна указала в сторону Луны, но ниже. — А потом рассказывали гадости, соревновались, кто больше соврет. Все лгуны. А он не мог так.

— Да ладно…

Анна замолчала. И покраснела. Руку у меня с плеча убрала.

— Да ты не обращай внимания, — сказал я. — У моей мамы характер такой — критический. Она же критик по профессии, вот и критикует. Поколение такое — в голове вечный праздник непослушанья.