Я зевнул.

— Ты знаешь, что рядом с нами живут японцы? — спросил отец. — Редкостная деревенщина, между прочим.

Протрузии, куда от них, я не виноват. И сразу папеньку вижу: сидит в бистро за круглым столиком, кофий кушает, глядит на город поверх ноутбука и все-все знает.

— Это называется «токийский парадокс», — сказал отец. — Новейшая техника и абсолютно селюковское сознание основной массы населения Японии — это притча во языцех…

Я зевнул от души, потянулся и хрустнул шеей в другую сторону.

Отец посмотрел на меня с завистью и неприязнью, почесал пузо. Я выше его на полторы головы, шире в спине и в плечах; нельзя зарекаться, но протрузий шейного отдела у меня, скорее всего, не случится. Да, издали вполне можно подумать, что это я его родитель. Когда мы идем куда вместе и встречаем его знакомых, он начинает немедленно рассказывать им про мое потерянное поколение. Амбалы, переростки, лоси безмозглые, раскормили идиотов себе на голову, ну и так далее, вот что делает с людьми избыток белковой пищи. А вот они в восьмидесятых…

— Ни для кого не секрет, — отец ухмыльнулся, — японцы зациклены на смерти. У них это генетическое, они это чувствуют. Вот ты знаешь, что перед атакой на башни-близнецы в Нью-Йорке резко увеличилось количество японских туристов?

— Нет, — сказал я.

— Оно увеличилось.

Отец сел, снял шлепанец и стал тереть пальцем наросшую косточку и с удовольствием дышать.

— Оно сильно увеличилось… тебе надо все это запомнить, — сказал отец. — Запомнить, насмотреться…

Он указал шлепанцем на сантехника, в раздумьях глядевшего на душевую стену.

— Что запомнить?

— Да все, — отец скинул шлепанцы и направился к бассейну. — Все запомни, сынище, все! Уникальное время! А ты все дрыхнешь как сурок. Как байбак байбакович…

Финт. Ладно, размахнусь ушами. Я поднялся и пошлепал к бассейну.

Отец поежился, потрогал пальцами ноги воду, ступил на ступеньку, засмеялся. Сейчас с ним хорошее настроение будет, верное дело.

Так и получилось, отец засмеялся громче, счастливо и, забыв про все свои болести и утреннюю хандру, забыв японскую грусть и гаванскую нирвану, пнул воду, послав на ту сторону брызги.

— Не, сынище! Спать надо меньше. Лучше вообще не спать, это будоражит… Я поздно встал — и на дороге застигнут ночью Рима был!

И бухнулся в воду.

Это у него от души. В бане напарится и, перед тем как упасть в снег, обязательно проорет что-нибудь, обычно из Маяковского.

— Хорошо! — крикнул отец. — Хорошо!

Он сразу перевернулся на спину и, сильно булькая ногами, поплыл поперек.

Я встал на бортик, оттолкнулся посильнее, нырнул, обогнал отца под водой и встретил его возле другого бортика.

— Здорово! — отец оперся локтями о бортик и стал болтать ногами.

Я устроился рядом.

— Прекрасное утро! — радовался отец. — Я тут зашился немного, не отдыхаю, дергают и дергают. Новости, однако…

Я что-то не помнил особой перегруженности наших новостей кубинской темой. То есть я вовсе ничего про Кубу не помнил, разве про визит Папы Римского, ну и мама рассказывала. Не похоже было, что отец здесь надрывается на информационном фронте. Хотя… Кто его знает, чем он тут занимается.

— Вода отличная! — отец помахал душевому негру.

Человек улыбнулся. Я тоже ему улыбнулся, выбрался рывком на парапет. Отец вышел по лесенке.

— Хорошо все-таки, — сказал он. — Надо давно было отпуск взять… Нырнем еще?

— Нырнем!

Но, постояв на бортике и почесавшись, отец передумал и спустился на воду по лесенке. Защемления свои бережет. Правильно и делает.

Я рассмеялся и, пока отец не вынырнул, спрыгнул в воду.

Всплыли.

— Кто это был вчера? — поинтересовался я.

— Где?

— На улице. Ты кормил кошек, а к тебе какой-то мужик подошел.

— Это сам, — ответил отец.

— Кто сам?

— Иван Никифорович, однако, — произнес отец с уважением.

— А.

Иван Никифорович.

— Держатель Западной Цитадели, — пояснил снова отец.

— Держатель чего? — не расслышал я.

— Западной Цитадели Братства Свободных Кормителей, сынище, не прикидывайся дураком. Он окормляет Латинскую, Центральную, и Северную Америку, кроме Канады, а прибыл сюда инкогнито на две недели — и теперь мы так чудесно встретились!