Дверь гостиной снова несмело открылась и в комнату зашла Люси, несущая поднос, на котором стояли три чайных чашки и фарфоровый чайник, расписанный какими-то синими цветами.

— Как раз вовремя, — сказала Моник, откладывая в сторону ткань. — Я уже исколола себе все пальцы!

— Потому что у тебя совершенно глупая привычка шить без наперстка, — ответила Ида. — Я помню, как мама постоянно надевала его тебе на палец, но ты все равно снимала его и говорила, что тебе с ним неудобно.

— Это было давно, — немного обиженно проговорила Моник. — И мне правда было с ним неудобно. Он был мне слишком велик и соскакивал с пальца.

***

Жюли молча сидела перед зеркалом. Пуговицы, обтянутые черным шелком, печально поблескивали на лифе её платья. Воротничок под горло был немного тесноват, но Жюли уже успела привыкнуть к нему. Так же, как успела привыкнуть к своему открытому лицу, которое больше не обрамляли светлые локоны, теперь гладко забранные назад. Ей было неважно, красива она теперь или нет. Ей не для кого боле быть красивой.

— Жюли, мы опоздаем, — Ида остановилась на пороге, глядя на сестру. Жюли взглянула на её отражение в зеркале и печально опустила глаза: Ида тоже была в черном, а на лицо уже была наброшена тонкая темная вуаль.

— Без меня они не начнут, — холодно ответила старшая Воле. — Это всё они устраивают только для меня, чтобы показать свой триумф.

С этими словами она взяла шляпку и надела её на голову, так, как будто это была корона. Иде она в этот момент чем-то напомнила Наполеона, который сам себе возложил на голову венец во время собственной коронации. Только в случае Жюли этот жест выглядел, как подписание приговора о своей же казни. Впрочем, и в таком случае сравнение с Наполеоном было вполне подходящим.

Поднявшись, Жюли взяла перчатки и подошла к Иде.

— Я рада, что всё это кончается сегодня, — тихо сказала она.

— И ты готова вот так спокойно проиграть? Ты ведь, помниться, не любила поражения, — Ида направилась к лестнице.

— Но ведь и ты не умеешь проигрывать, — внезапно проговорила Жюли. — И никогда не делаешь этого.

— А мне казалось, что я терплю одно поражение за другим, — усмехнулась средняя Воле, даже не оглянувшись на сестру. Жюли скорее догадалась о чем она говорит, чем услышала сами слова.

— Держись от него подальше, — Жюли резко остановилась и схватила Иду за локоть, останавливая её. — В нашей семье довольно одной несчастной женщины.

Ида взглянула на сестру с сожалением, которого Жюли не поняла и не могла понять. Как может она не верить тому, кого она любит? Она позволила бы ему обмануть себя, даже наверняка зная про обман.

— Пойдём, а то и вправду опоздаем, — наконец проговорила она. — Не хорошо заставлять себя ждать.

***

Лиц, заинтересованных завещанием Антуана, оказалось куда больше, чем думала Ида и из-за этого она почувствовала себя лишней. Это ощущение усилилось, когда ни один из присутствующих родственников семьи Лондор не поздоровался с Жюли, лишь гордо и презрительно взглянув на неё, так, словно её и вовсе не должно было быть здесь. Маркиза Лондор и Жозефина были непростительно спокойны и апатичны, вместо того, что бы скорбно склонять головы и теребить в пальцах платочки, и непринуждённо разговаривали с нотариусом, невысоким мужчиной лет пятидесяти. Казалось, на сестёр Воле никто не обратил внимания, хотя их прихода только и ждали. Жюли и Моник тут же забились в самый дальний угол, оставив Иду представителем интересов, отчего та почувствовала себя ещё хуже.

— Можете начинать, — наконец проговорила мадам Лондор, окинув сестер Воле ледяным и надменным взглядом, от которого средней виконтессе Воле захотелось, совершенно непочтительно, дать пощечину великосветской даме.

Чтение завещания не заняло и четверти часа. Всё, чем владел Антуан, было распределено между его матерью, сестрой и ещё парой близких родственников. Жюли всё время смотрела перед собой, вцепившись в руку Иды мертвой хваткой. Она ни разу не шевельнулась и не проронила ни звука, стараясь выдержать эту пытку с наибольшим достоинством. Лишь один раз, когда нотариус, откашлявшись, сухим голосом начал чтение, она негромко всхлипнула, но сдержала слёзы, заметив, как все обернулись на неё. А вот Иду трясло от гнева. Ей хотелось выйти в середину комнаты и потребовать от всех этих насмехающихся над её сестрой людей хотя бы немного уважения к горю молодой вдовы. Но, понимая, что это не вызовет ничего, кроме очередной насмешки, она продолжала молча сжимать пальцы Жюли, которые впивались в её ладонь сквозь тонкую кожу перчатки.

Хуже всего было то, что они обе предвидели это и были вынуждены переживать наяву то, что уже десяток раз пережили по дороге сюда. Ида, с совершенно не свойственной ей силой, надеялась на какое-то чудо, что имя Жюли будет упомянуто в самом конце, но чуда, разумеется, не произошло.

И Жозефина, и мадам Лондор, направились к дверям с чувством невероятного достоинства, словно гордились собой за то, что оставили Жюли без единого франка и практически на улице. Остальные шли тихо переговариваясь, довольные, либо же разочарованные, оборотом дела.

— Черт возьми, я не дам им уйти отсюда просто так, не будь я Идой де Воле-Берг, — тихо прошептала Ида, совершенно неподобающим образом упомянув главу Преисподней. Жюли, мгновенно побледневшая, вцепилась в её руку, понимая, что только она сможет удержать сестру. Но Ида была настроена слишком решительно.

— Подождите меня у экипажа, — сухо сказала она, передавая Жюли в руки Моник. — Я хочу поговорить с мадам Лондор.

— Успокойся, — тихо всхлипнула Жюли, закрывая лицо кружевным платочком.