Аккуратно укладывая тонкую черную атласную ленту на накладки, которые были на подоле и рукавах платья, Ида снова, украдкой, взглянула на Жюли. Помочь ей она была не в силах, да и, наверное, ничто не могло бы облегчить её боль, по крайней мере, в это первое время. Ида знала, что сейчас Жюли лучше на какое-то время оставить в покое, наедине с самой собой и своими мыслями, но в тоже время она знала, что тогда сестра полностью уйдет в свои мысли и изведёт себя до такой степени, что уже ничего нельзя будет поделать. Ей было невозможно помочь и невозможно бросить. Ко всему прочему из головы не выходил герцог Дюран и от этого Ида чувствовала себя ещё хуже, так как не испытывала должного уважения к горю сестры.

Жюли неслышно поднялась и подошла к висевшему над камином зеркалу, надевая на голову когда-то одну из своих самых великолепных шляпок и расправляя по плечам черную полупрозрачную фату и накидывая на лицо вуаль. Некоторое время она смотрела в зеркало таким взглядом, словно не могла узнать в этом отражении себя. Не то что бы она сильно изменилась внешне, скорее обилие черного подчеркивало её бледность и придавало всему лицу выражение, которое делало её похожей на «Пьету» Микеланджело. Увидев, что Ида не менее пристально смотрит на её отражение, Жюли попыталась слабо улыбнуться и села обратно в кресло, сняв с головы шляпку и бросив ее на соседнее кресло так, как делала всегда, когда работа надоедала ей или не нравилась.

Ещё три дня назад она бы ни за что не поверила, если бы ей сказали, что Ида будет единственным человеком, кто подаст ей руку и отнесётся к её горю с искренним пониманием. Возможно, теперь им нужно будет держаться вместе и помогать друг другу, если Ида не переменит своего настроения и не захочет лишить сестру своей поддержки.

— Я пойду скажу, что бы сделали чай, — Жюли снова поднялась и направилась к двери, — а то вы уже не думайте ни о чём, кроме этого платья.

Ей хотелось казаться такой же равнодушной и беспечной, какой она была раньше. По крайней мере, хотя бы создавать вид. Никто не должен знать о том, что творится в её душе.

Как только дверь за ней закрылась Ида повернулась к Моник и тихо, с какой-то угрозой в голосе, заговорила:

— Я не образец для восхищения и подражания, я этого не отрицаю, но имей хотя бы каплю уважения к своей сестре.

— Разве я не достаточно обходительна с ней? — холодно поинтересовалась Моник, не отрываясь от шитья.

— Ты почти каждой своей фразой напоминаешь ей о случившемся.

— Разве ей не приятно слышать о том, каким был её дорогой муж? — младшая Воле наконец подняла глаза на Иду.

— Если ты не можешь искренне посочувствовать, то лучше молчи и вовсе не упоминай его имени, — почти прошипела в ответ Ида, отчаянно желая повысить голос, но понимая, что разговор может услышать Жюли. — Если не можешь помочь, то не делай ещё хуже.

— С каких пор вы принимаете сторону друг друга? — не унималась Моник. — У вас ничего не может быть общего, никогда не было.

— Возможно, мы обе пересмотрели свои взгляды на некоторые вещи, — ответила Ида и Моник недовольно поджала губы, снова опуская глаза на работу. Единственное, что приходило ей сейчас на ум, так это то, что, наверное, Жюли пытается изобразить из себя молодую вдову, которая совершенно убита свалившимся на неё горем. В таком случае Моник не намерена была ей мешать, хоть подобный спектакль и не вызывал у неё восторга. В этот момент открылась дверь и в гостиную снова вошла Жюли.

— Чай скоро подадут, — сказала она и, посмотрев на сестер, добавила, — оставьте уже это платье. Если оно не будет готово к завтрашнему дню, то я пойду в любом другом тёмном.

Ида печально усмехнулась, низко опустив голову, чтобы скрыть эту усмешку — у Жюли никогда не было темных платьев. Она привыкла носить светлые, яркие цвета. Как же она теперь будет ходить в этом мрачном вдовьем наряде, который сам по себе похож на гроб? К её нежному кукольному личику не подойдет такое обилие черного цвета.

Одина только шляпка уже ужасно старила её. Жюли и черный— это были две не совместимых вещи. А сейчас она еще пыталась казаться такой невозмутимой, как будто происшедшие для неё ничего не значит, её жизнь ничуть не изменилась. Бедная Жюли! Сейчас Ида почему то подумала, что её сестра заслуживала лучшей участи, чем провести остаток своих дней одетой в траурный наряд, медленно умирающей от любви и наблюдающей за тем как растет её единственный ребенок. Ида была более чем уверена, что Жюли не выйдет замуж второй раз.

Снова взявшись за ленточку, Ида на мгновение вспомнила, как сама выглядела в этом платье. К её лицу черный цвет и скорбь шли великолепно, словно она была рождена, что бы носить по кому-нибудь траур. Смогла бы она так же спокойно, как сейчас Жюли, говорить об этом, если бы внезапно умер Эдмон? Или она бы не выдержала этого и, как героиня романа, умерла бы в этот же вечер? Жили они долго и счастливо, умерли в один день и похоронены были вместе, чтобы даже смерть не разлучила их, подумалось Иде и непонятная волна злобы подступила к груди. Нет, разумеется, она бы пережила это и прожила бы ещё лет двадцать и, возможно, полюбила бы снова. Эта мысль и была причиной злобы.