— Это… весьма дорогой подарок, — проронил он, как можно более небрежно, но виконтессу Воле, судя по всему, это задело.

— Я уйду прямо сейчас, если ты откажешься его принять, — ответила она и даже попыталась встать, но Дюран удержал её, снова засмеявшись.

— Когда лошадь дали, на уздечку не смотрят, не так ли? — сквозь смех проговорил он. — От подарков не принято отказываться. Тем более, от таких.

Он хотел бы сказать, что его бы не задело, даже если бы она и вовсе забыла бы о дне его рождения, не задело бы, даже если бы она сделала это намеренно, хотел бы объяснить почему, но не мог позволить себе подобной роскоши. Ида молча села обратно и снова устремила взгляд на бабочек, которые теперь летали совсем близко. Одна из них опустилась на руку Эдмона, которую он держал неподвижно, и расправила свои прозрачные крылышки.

— В этом году тепло пришло слишком рано, — проговорила виконтесса Воле, не отрывая глаз от бабочки.

— Великолепно, не правда ли? — негромко спросил Дюран, осторожно поднося руку чуть ближе к Иде. — Совершенство в каждой линии, ничего лишнего. Природа величайший из творцов, вряд ли какому-либо богу удалось бы превзойти её, даже Аполлону, в честь которого эти прелестные создания названы.

Бабочка сложила и снова расправила крылышки, словно собиралась взлететь, но осталась на прежнем месте, поняв, что опасности нет.

— Мне всегда казалось, что бабочки самое хрупкое её творение, — пожала плечами Ида.

— Потому что одного движения моей руки достаточно, чтобы убить её? — несколько криво усмехнулся Эдмон.

— Разве это не хрупкость? — вопросом на вопрос ответила Ида, но Дюран лишь качнул головой и тряхнул кистью, заставляя бабочку вспорхнуть со своего места и присоединиться к танцевавшим в воздухе собратьям.

— Истинную хрупкость природа вложила только в человека, — проговорил он, переводя взгляд куда-то за горизонт. — Этот мир может уничтожить любого из нас, даже не приложив усилий, а мы мним себя его повелителями, только потому, что так гласит строка в Генезисе. Поразительное самомнение для существа, кости которого могут быть раздроблены челюстями собаки, не находишь?

— Но ведь кто-то же должен повелевать и природой тоже, — виконтесса Воле осторожно, почти незаметно положила голову на плечо Эдмона, подвигаясь нему чуть ближе. Какая разница, о чем они говорили, если она могла просто вот так сидеть рядом с ним, не сильно опасаясь выдать свои чувства? Возможно, ради этого можно было даже согласиться с его несколько пугающими атеистическими доводами о силе природы и бессилии перед ней человека. Ида не могла сказать, что она разделяла его суждения: она была воспитана, так же, как и добрая половина французских девушек, с детства приученных к незыблемости католических догм. Слова Эдмона, от этого, однако, не теряли некоторой притягательности и логичности, скорее даже наоборот, приобретали их ещё в большей степени, как и все запретное.

— Почему всем в мире обязательно должен повелевать кто-то ещё, кроме его естественных законов? — прошептал Дюран, и Ида почувствовала, как он прижался щекой к её волосам. Несколько мгновений они сидели неподвижно, словно два изваяния, прекрасно дополнявших картину солнечного весеннего дня, пока Эдмон осторожным движением не повернул её лицо к себе. Иде казалось, что он всегда целовал её так, словно желал что-то проверить этим поцелуем и она прекрасно понимала, что именно. Боясь, что излишняя страстность укажет на её чувства, которые будут означать полное её поражение и последующее одиночество, Ида оставалась холодной. Она не могла оставаться одна, но прекрасно понимала, что эти отношения не смогут длиться вечно. И эта необратимость момента пугала.

Моник, надежно скрытая невысокими зарослями, пристально, чтобы не упустить ни одной детали, наблюдала за происходящим. Её сестра, которая всегда столь нелестно отзывалась о герцоге Дюране, которая с таким яростным рвением доказывала его порочность, сидит на склоне холма, нисколько не стесняясь объятий и поцелуев того, кого так презирала. Всё сразу вставало на свои места и становилось простым и понятным: и их внезапное благополучие, и быстро погашенные долги, которые столько лет отравляли их жизнь. Неужели, она до этого момента была так глупа, чтобы верить в то, что им действительно помогли родственники матери, всегда смотревшие на них с высокомерным сожалением? Впрочем, все местное общество было беспросветно глупо и безнадежно слепо. Даже Клод не знал о том, что происходило между его лучшим другом и сестрой, хотя был наиболее близок к обоим, потому как если бы знал, в этом Моник была уверена, не простил бы подобного. Пожалуй, об этой интрижке была осведомлена только Жюли. Что ж, теперь в её руках сделать эту правду достоянием общественности.

Младшая Воле, как можно более тихо, развернулась и направилась по второй, спускавшейся с холма тропинке. Знание, которое она получила, нужно было использовать. Но не сейчас. Для того, чтобы поразить местное общество подобной правдой нужно было подходящее время и она, Моник де Воле, выберет его правильно. А до этого момента она будет по прежнему изображать неведение. Для них с Идой это будет, пожалуй, моментом истины, когда, наконец, станет понятно, которая их них достойна победы. И что-то внутри подсказывало Моник, что победительницей будет именно она.

***

В город герцог Дюран в большинстве случаев наведывался по делам, так как его праздное любопытно чаще всего удовлетворял Клод. Сегодняшний день не был исключением: несколько чрезвычайно важных писем ждали отправки. Но, разумеется, планы были нарушены почти сразу же. То, что Шенье придется уделить время, Дюран понял ещё тогда, когда молодой человек пересекал главную улицу, направляясь к нему. Создавалось ощущение, что он бродил по городу не первый день в ожидании того момента, когда его соперник случайно забредет сюда. Мысленно усмехнувшись, Эдмон подумал о том, что он так бы и бродил здесь, но ни за что бы не явился для разговора в «Терру Нуару», на территорию своего врага, где у него не было бы морального преимущества. Здесь же, на улице города, который был чем-то вроде нейтральной территории, они были равны. Преимущество могли составить лишь ораторские способности и дар убеждения.