— Терпение, Ида, терпение, — тоном наставника отозвался Эдмон. — Уже не так далеко, как в начале пути.

— В самом деле? — приподняла брови Ида. Герцог Дюран, слегка обернувшись на неё, рассмеялся и легко ударил лошадь по бокам.

— Ты соглашалась на конную прогулку, и, несомненно, знала, что обычно представляют из себя подобные мероприятия, — сквозь смех проговорил он.

— Если быть до конца честным, то ты не дал мне выбора, — почти огрызнулась виконтесса Воле, тоже подстегивая свою лошадь. В последнее мгновение она удержалась от того, чтобы добавить слова «как всегда, впрочем», но ей показалось, что Эдмон услышал это окончание фразы, хотя оно и осталось невысказанным.

— Ты могла просто не прийти, — пожал он плечами, по-прежнему улыбаясь. — Любой на моем месте не стал бы ждать тебя больше часа.

— И ты говоришь мне о терпении, высказывая после такие мысли? — хмыкнула Ида, гордо вздергивая подбородок, и Эдмон рассмеялся звонче обычного.

— Ох, meine Schone, тебя я ждал бы вечность.

Ида не могла сказать, на что она обратила больше внимания: на его слова или на тон, которым они были сказаны. Слова, впрочем, особенно слова этого человека, мало значили. Герцог де Дюран мог говорить и говорил все что угодно из самых разных, пусть и не всегда добрых, побуждений. Но его смех, не саркастичный, не специально выдавленный из себя, потому что так требовали обстоятельства, не грустный или мрачный самоироничный смех, а самый обычный, можно было даже сказать, человеческий, Ида слышала впервые. Ей даже показалось, что этот голос принадлежит не ему, не тому человеку, которого она знала. Даже улыбка, лишенная всякой театральности и сознания собственной совершенности, принадлежала не ему. Герцог Дюран всегда был великолепен, недосягаемо и как-то непостижимо, даже педантично, прекрасен, совершенен с эстетической точки зрения, как ценный и редчайший экземпляр в коллекции, к которому нельзя было прикоснуться, как античные статуи, неестественно напряженные, с заломленными руками или так же неестественно спокойные и безмятежные. Сейчас он был действительно красив. Красив, как человек. Когда Ида поймала себя на этой мысли, она невольно усмехнулась: обычно в таких случаях говорили «красив, как бог», но только про герцога де Дюрана хотелось сказать «красив, как человек». Этакое воплощенное совершенство, почти недосягаемое и оттого божественное.

— А между тем мы приехали, — торжественно провозгласил Эдмон и соскочил с коня. — Итак, добро пожаловать в моё любимое место для единения с природой и собственными мыслями.

— Да, действительно впечатляет, — как можно равнодушнее ответила Ида, оглядывая открывавшийся с вершины холма вид. Эдмон, впрочем, казалось, и не ожидал другой реакции.

— Предлагаю всё же спуститься на землю и отпустить твою великолепную лошадь немного погулять по местным лугам, — невозмутимо проговорил он, подхватывая вороную андалузскую кобылу под уздцы. — Не думаю, конечно, что они напомнят ей о просторах родной Испании…

— Все великолепие местных лугов мне прекрасно видно и с лошади, — возразила Ида, однако, все же спешилась и, одернув юбку, огляделась по сторонам так, словно окружающий вид за эти доли секунды успел измениться.

— Более, чем уверен, что ты не задумывалась о том, сколь великолепно место, где ты живешь.

— Мне хватает того, что для меня это лучший уголок на свете, сколь бы великолепны не были другие его части, — спокойно отозвалась виконтесса Воле, обрывая высокий цветок и поглаживая лепестки. На перчатках оставались ярко желтые крупинки пыльцы.

— Я встречал множество людей, которые говорили так про свои родные края, сколь бы непривлекательны они ни были, — рассмеялся Эдмон, присаживаясь на поваленное дерево. — Привычка любому месту и почти всем его обитателям может даровать очарование.

— Следует ли понимать это как то, что ты уже в достаточной степени привык к нашим однообразным лугам, раз находишь их настолько великолепными, что готов потратить целый день на их созерцание? — несколько насмешливо поинтересовалась Ида, присаживаясь рядом и продолжая вертеть в пальцах сорванный цветок.

— О, здешние окрестности я всегда находил чрезвычайно милыми, — ответил Дюран, слегка поворачивая к ней голову, но не удостаивая взглядом. — А сегодня из дома меня выгнала скорее непреодолимая скука, которую необходимо было развеять.

— В самом деле? — Ида приподняла брови. — А я полагала, что сегодняшний день ты должен провести в своем поместье за праздничным обедом и в окружении гостей.

Эдмон, несколько печально, улыбнулся одним уголком рта.

— Собрать половину округи, чтобы они в унисон пожелали мне того, чего на самом деле не желают? Нет, благодарю, — качнул он головой и, немного помолчав, добавил, — Я никогда не праздную день своего рождения, и, если быть честным, мало кому говорю о том, на какой день он приходится. Мой отец видел в этом дне только очередную годовщину смерти матери, и я не привык смотреть на этот день как-то иначе. И я надеюсь, что никто кроме тебя и твоего брата не вспомнят о том, что в этот день, двадцать пять лет назад, я появился на свет.

— Ты говоришь об этом так, как будто тебе неприятен сам факт собственного рождения, — негромко проговорила Ида, глядя вниз по склону холма, словно боялась взглянуть на своего собеседника. Эдмон мрачно засмеялся, своим обычным самоироничным смехом, и прошептал:

— Боги не рождаются так же, как простые смертные. Они восстают из морской пены, выходят из разрубленных голов или просто существуют априори.

— Самокритичность всегда была твоей самой сильной стороной, — хмыкнула виконтесса Воле, переводя взгляд на порхающих в воздухе бабочек, тонкие белые крылышки которых были украшены черными и красными каплями. — Но кем бы ты себя не возомнил, пока ты являешься человеком из плоти и крови, я не могу позволить себе обойти стороной это знаменательное событие.

Проговорив последние слова, Ида осторожно вытащила из кармана своего жакета небольшой, сверкнувший на солнце предмет, и потянулась к шее Эдмона быстрым, торопливым движением, словно боялась, что он разглядит вещицу. Эдмон попытался, было, отстранится, но все же замер, наблюдая за сосредоточенным лицом и длинными тонкими пальцами виконтессы Воле, пока она осторожно прикалывала свой подарок к узлу на его шейном платке.

— Что это? — негромко спросил он, когда она, наконец, убрала руки и, не дожидаясь ответа, дотронулся до только что полученного подарка и невольно усмехнулся. Да, от Иды было трудно ожидать другого. Роза, весьма искусно вырезанная, судя по блеску, из светлого, слегка зеленоватого аметиста.