Вера вскрикнула, а Дробенко спокойно поднялся с пола и, как ни в чем не бывало, отряхнул брюки свободной рукой.

– Ловко! – спокойно отреагировал Глухов. – И что дальше?

– Вот такие у нас борцы с режимом, – Дробенко не ответил на вопрос, а говорил в камеру, демонстрируя плененную гранату, – воюют с беспомощными барышнями! Не стыдно, полковник?

– На войне не бывает барышень. На войне все равны! Чем ее жизнь ценнее… к примеру, его жизни? – Глухов кивнул на оператора. – Тем, что она в юбке, а на нем брюки?

– Давай отпустим девушку, Глухов.

– Да пусть идет! Без гранаты она мне ни к чему!

– За гранату теперь я отвечаю! Пока разговариваем, я ее подержу… Или нет! Лучше поставлю себе на голову…

– В армии служил? – заинтересовался Глухов, абсолютно спокойно наблюдая, как Дробенко прилаживает стакан себе на темя.

– Идите, Вера! – сказал тот девушке. – Полковник согласен!

– Выпустить! – приказал кому-то невидимому Глухов, но при этом достал из-за пояса пистолет и демонстративно положил его перед собой на угол стола. – Это чтобы ты дурака не валял!…

Объектив успел на секунду захватить крупным планом руки девушки, ее сжатые до судороги пальцы, потом спину мужчины в камуфляже, который уводил ее за дверь.

Камера вернулась к исходному ракурсу: зрителям предстали сидящие друг против друга Глухов и Дробенко, причем последний пребывал в небрежной расслабленной позе и объяснял телезрителям:

– У меня там на голове, в стакане, граната Ф-1. В просторечье "лимонка" или "черепаха". Самая смертоносная из аналогичных систем. Если голова дрогнет – клочья мяса по стенкам! Проверено… Когда она на земле взрывается, в радиусе трех метров траву выкашивает начисто! Я, чтоб ты знал, – Дробенко отвел глаза от объектива и обратился к Глухову, – в 93-м на срочную был призван. Как раз, когда ты бандитов под знамена Дудаева собирал. А в 95-ом, в январе, я в Грозном против тебя воевал. И знаю, что ты не одного и не двух моих друзей погубил. Кровники мы с тобой!

– Кровники – так кровники! – не удивился Глухов. – Повезло тебе тогда в Грозном, значит! Ничего, все еще впереди… Ну спрашивай, раз пришел! Спроси, к примеру, как я, Макcим Глухов, в Чечне оказался, чьи приказы выполнял и кто вас, салаг, тогда в 95-ом под наши пули бросил!

– А зачем мне об этом спрашивать?! Не стану! – Дробенко сделал вид, что теряет равновесие и наклоняется, но при этом мастерски двинул шеей и стакан на голове не шелохнулся.

Глухов напрягся, и камера успела зафиксировать изменение в его лице, которое можно было принять за беспокойство, а может быть, и за страх.

– …Шучу! – улыбнулся Дробенко своей привычной нагловатой улыбкой и вернулся в первоначальную позу. – Не буду я тебя, полковник, об этом спрашивать. Вдруг окажется, что жизнь твою тогдашние кремлевские мерзавцы погубили?! Или выяснится душераздирающая деталь, что выбора у тебя совсем не было. Ну никакого! И ты поведаешь нам, что всего-то выполнял приказ. А как не выполнить? Сказали, что стрелять надо – вот ты и стрелял! Так?! А потом те, кто приказы отдавал, разбежались кто куда. И опять спросить не с кого?! Так?!…И окажется вдруг, что тебя не казнить надо, а наоборот пожалеть. А может, даже наградить… Правильно я мысли твои читаю?

Глухов неожиданно для самого себя сник и не нашелся, что ответить. Все, что он мог сказать себе в оправдание, произносил этот фигляр, и в его слюнявых устах самые сокровенные, выстраданные бессонными ночами слова превращались в нечто абсолютно непригодное для того, чтобы хоть как-то объяснить искореженную жизнь бывшего летчика.

А наглец с гранатой на башке бестрепетно продолжал начатую экзекуцию.

– Слышь, Глухов, может, пожалеть тебя прикажешь перед всей страной, тобою преданной? – повторил он. – А не жирно будет за дружков моих, тобою убиенных?! Нет уж, полковник, у кровников так не принято! Не прощу я тебя! И при удобном случае – поквитаюсь, как обещал!…И знаешь, что хочу тебе сказать: выбор у человека всегда есть. Ты много раз выбирал, остаться ли человеком или в подлецы податься. И всегда выбирал в пользу подлеца!

– Чего ж прилетел, если все про меня знаешь? – процедил Глухов. – Я ж подлец, а значит, и пристрелить могу!

– Стреляй! – равнодушно согласился Дробенко. – А пришел я сюда сказать тебе, мразь, что ты не только меня не испугал. Тебя вообще, кроме детишек малых, никто не боится! Даже, вон, бабы не боятся! – Дробенко глумливо хихикнул. – В этом ошибка твоя и хозяев твоих вонючих! Ты же уверен в обратном – да? Ты думаешь, что всех нас страхом поносным одолел! Что остров захватил, и теперь все обгадятся, кинутся пощады просить! А вот хрен тебе!!! Что бы ты ни сделал, что бы ни задумал, нет у тебя ничего впереди – одна пустота! Как был ты скотиной, так и останешься!

Глухов, которому и надо-то было только пальцем тронуть спусковую скобу пистолета, чтобы заткнуть рот этому безумцу, с безысходностью понимал, что не может этого сделать. Сам же согласился на разговор – как теперь убивать?!

– Может, я пойду, а ты дальше сам с собою поговоришь… – зло проговорил он, наконец. – Или кого-нибудь из моих ребят к тебе пришлю. У них терпения поменьше…

– Да я-то все сказал. Теперь тебе слово: вот камера, вот часы… десять минут…говори, что хочешь. Свобода слова даже такой суке, как ты, дается! Давай!