Мистер Скотт был бледным и худым. «Как парниковый ревень», – сказала мать Салли после родительского собрания. Сегодня, в сером свете зимнего утра, он казался еще бледнее. И постоянно сморкался. Может, плакал? Кэтрин отзывалась о нем с презрением: «Никудышный учитель и жалкое существо». Но Кэтрин обо всех говорила гадости, не всегда серьезно. Глядя на него сейчас, как он сжимает платок, пытаясь не расплакаться, Салли вдруг подумала, что он даже милый. Получив столько внимания, она могла позволить себе великодушие.

После переклички мистер Скотт замер перед классом. Выглядел он серьезно и слегка нелепо. Салли гадала, не дразнила ли его Кэтрин просто ради забавы. Похоже, говорить ему было трудно.

– Сегодня измененное расписание, – наконец сказал он. – До перемены – обычные уроки, затем общее собрание для старших классов. Почтим память Кэтрин и ее отца. Также выступит один из следователей. – Он сделал паузу, театрально оглядев класс. – Понимаю, как всем вам тяжело. Если понадобится поговорить, сегодня или еще когда-нибудь, учителя к вашим услугам. Можем организовать помощь психолога. Вы не одни в своем горе. Мы всегда вас поддержим.

Салли представила, как Кэтрин корчит рожу, закатывая глаза. К ее удивлению, сидящая рядом Лиза разрыдалась.

На собрании плакали многие. Даже некоторые мальчики поддались всеобщему настроению. Возможно, часть из них искренне горевали – Кэтрин ладила с мальчиками лучше, чем с девочками. Но даже футболисты и отпетые хулиганы казались растроганными. В какой-то момент Салли почувствовала себя единственной в зале, у кого остались сухие глаза. В конце она для виду поднесла платок к щеке. «Что со мной не так? – думала она. – Почему я не могу плакать?» Но она знала: Кэтрин тоже не плакала бы. Она высмеяла бы эту фальшь и лицемерие.

«Дешевые сантименты!» – как-то сказала Кэтрин, когда они смотрели передачу о погибшем в аварии рок-музыканте.

Тогда Салли пришлось лезть в словарь за словом «сантименты». Теперь, отвергая фальшивое горе, она бормотала эти слова про себя как мантру.

Приходивший к ней домой полицейский сидел на сцене рядом с директором. Салли заметила его сразу. Его присутствие смущало, она то и дело бросала взгляды в его сторону. Он, видимо, старался выглядеть официально – серая рубашка, строгий галстук, пиджак, – но все равно казался неопрятным. Будто оделся наспех, в чужое. Она не могла понять, узнал ли он ее среди стольких лиц, обращенных к сцене.

Речь директора прошла мимо ушей – Салли следила, как готовится выступать полицейский. Он поправлял галстук, собирал бумаги. Салли чувствовала его волнение, у самой заныло сердце. Он встал, окинул зал взглядом и сказал, как сожалеет о случившемся. Двойная трагедия – они все знали Кэтрин и ее отца. Салли подумала, что он, пожалуй, один из немногих, кто искренне скорбит. Странно – он же никогда не видел Кэтрин. Но, может, именно поэтому ему легче грустить – в его представлении она могла быть кем угодно.

Затем он заговорил о том, как важно понять настоящую Кэтрин:

– Сейчас, испытывая такой шок, мы не можем представить, почему кто-то хотел бы ее убить. Нам хочется помнить только хорошее. Но сейчас не время для доброты. Сейчас время для правды. Мне важно разобраться, какой она была. Возможно, в ее жизни были тайны. Теперь у нее нет выбора. Если вы знаете то, что могло привести к ее смерти, даже косвенно, вы обязаны сказать мне. Если у вас с ней были какие-то отношения, мне надо с вами поговорить. Я буду здесь весь день. Мистер Ширер разрешил мне использовать свой кабинет. Если хотите поговорить анонимно – можно обратиться к полицейским не с островов. – Он уже собрался уходить со сцены, но тут обернулся. – Приходите. Каждый из вас знает о Кэтрин больше меня. У каждого есть важная информация.

Он ушел, и по залу прокатился шепот. Никаких обычных насмешливых комментариев. Салли не сомневалась: они выстроятся в очередь к кабинету директора. Все захотят сыграть свою роль в этом спектакле. Интересно, что он извлечет из их показаний.

Стоя на сцене душного зала и глядя вниз на учеников, Перес думал, что это пустая трата времени. Сэнди Уилсон, возможно, был прав – в конце концов за убийство все равно привлекут Магнуса Тейта, а Перес лишь зря растревожил этих детей. Они и так потрясены убийством. Зачем убеждать их выкладывать свои грязные маленькие секреты о Кэтрин? Почему бы не оставить ее в покое?

Он и сам учился в этой школе и, возможно, именно из-за этого чувствовал себя неуютно. Лучше бы он сейчас присматривал за тем, как прочесывают холм в Рейвенсвике. На свежем воздухе гораздо приятнее.

И дело не в том, что он ненавидел школу. Учился он средне, но не мучился, как некоторые. Его просто изводила тоска по дому – по родителям, ферме и острову. В маленькой школе на Фэр-Айле, где все ученики родственники, а учитель всего один, он был счастлив. Но в двенадцать лет его отправили в интернат – это стало потрясением. Было бы легче, если бы разрешали уезжать домой на выходные, но Фэр-Айл не похож на другие острова. Лодка не всегда могла прийти, а в туман или шторм самолет не садился на взлетную полосу у подножия Уорд-Хилла. В первый раз Перес пробыл здесь шесть недель подряд, чувствуя себя брошенным, хотя и понимал – другого выхода нет. Так заведено. Хотел бы он такой судьбы для своих детей?