Она могла бы остаться дома, если бы попросила. Мать не стала бы возражать и даже сама намекала на это. Увидев Салли на кухне, она отвлеклась от кастрюли с овсянкой, которую готовила на завтрак.

– Ты уверена, что хочешь идти в школу?

В голосе звучала неподдельная забота. Малейшее колебание – и она добавила бы: «Останься, если хочешь. Все поймут».

Но Салли тут же твердо ответила:

– Лучше буду с остальными. Так проще отвлечься.

Мать одобрительно кивнула – наверное, восхищаясь мужеством дочери. Ирония заключалась в том, что раньше, когда Салли приходила в ужас при мысли о школе и придумывала несуществующие болезни, мать не проявляла ни капли сочувствия. Она не понимала, каково это – расти дочерью учительницы, когда от школы не скрыться. Кипы тетрадей на полке в кухне, аккуратные до боли списки на глянцевых карточках – все напоминало о том, что ждет ее за школьным порогом. Ее обзывали, щипали исподтишка, смотрели как на пустое место. В старшей школе стало лишь немного лучше – издевались искуснее, но кошмар не прекратился. Даже Кэтрин этого не понимала.

Сегодня мать спросила, хочет ли она овсянку или что-то другое. Может, яичницу? Когда Салли, переживая из-за лишнего веса, просила вместо каши фрукты, та лишь фыркала: «Здесь не ресторан». Маргарет не понимала, насколько важно быть как все.

Отец ушел на работу пораньше, до того, как Салли встала. Она так и не поняла, что он думает о смерти Кэтрин. Да и вообще о чем-либо. Иногда ей казалось, что у него есть своя, отдельная жизнь. Его способ выживания.

После завтрака мать натянула пальто:

– Подожду с тобой автобус. Не хочу, чтобы ты стояла там одна.

– Полиция же по всему холму, мам!

Чего Салли уж точно было не надо, так это назойливой заботы матери, а на самом деле – попыток выведать подробности. Роберт Айсбистер занимал слишком много места в мыслях Салли, и она боялась проговориться. Не сейчас. Мать точно начала бы твердить, что он неудачник и не пошел в отца. Салли представляла, как мать кривит губы, высмеивает его. Она никогда не могла противостоять матери и в конце концов поверила бы ее словам. А ведь только мечты о Роберте и помогали ей жить дальше.

Она стояла у поворота, ожидая автобуса. Время от времени в кухонном окне появлялся силуэт матери – та проверяла, не напал ли на дочь маньяк. Салли старалась не обращать внимания. В голове всплывали воспоминания о Кэтрин. Она пыталась думать о чем-то еще, например фантазировать о Роберте, но образ подруги не исчезал. Вот они в Леруике в новогоднюю ночь, вот вваливаются в дом Магнуса Тейта. Кэтрин тогда была так уверена в себе, яркая и неуязвимая.

В школе дворник посыпал дорожки солью, превратив снег в грязную кашу, которую ученики разносили на обуви по коридорам. В холле девятиклассники дурачились у бильярдного стола. Салли подумала, что они выглядят совсем детьми. Радиаторы работали на полную, окна запотели. От подсыхающих пальто и варежек пахло как в прачечной. Первой ей встретилась Лиза – та самая вульгарная Лиза с огромной грудью, которая, казалось, вот-вот перевесит и завалит ее вперед.

– Сал, – сказала та, – сочувствую.

В школе воспринимали смерть Кэтрин как драму, разыгранную ради забавы. По пути в раздевалку, чтобы сбросить пальто, Салли слышала, как остальные шепчутся по углам, передают слухи. Ее тошнило от этого.

Когда она резко открыла дверь, на мгновение воцарилась тишина, а затем все окружили ее, желая поговорить. Даже тот странный тип, который обычно держался особняком, занимая стол в центре класса. Ей никогда не уделяли столько внимания. Настоящих друзей у нее не было. Кэтрин была ближе всех, но та слишком погружена в себя, чтобы думать о Салли. Теперь же все наперебой выражали сочувствие: «Это ужасно», «Вы же были так близки», «Нам так жаль». Затем пошли вопросы – сначала осторожные, потом все более возбужденные: «Тебя уже допрашивали?», «Говорят, это Магнус Тейт – его арестовали?»

Раньше, болтаясь на периферии разных компаний, Салли слишком старалась понравиться – говорила громко, смеялась неестественно, чувствуя себя неуклюжей и глупой. Теперь, когда все жаждали ее слов, она вдруг растерялась. Ответы давались с трудом. И это только подогревало интерес. Лиза обняла ее за плечи.

– Не переживай, – сказала она. – Мы с тобой.

Салли знала: будь здесь Кэтрин, после таких слов она засунула бы в рот два пальца и изобразила, что блюет.

Ей хотелось крикнуть Лизе и остальным, что она видит их насквозь. Они не волновались из-за смерти Кэтрин. При жизни они ее терпеть не могли. На прошлой неделе Лиза назвала ее «зазнавшейся коровой с юга», когда мистер Скотт зачитал ее сочинение о Стейнбеке. Они наслаждались этим спектаклем. Их ничуть не огорчало, что Кэтрин больше не сядет в первом ряду на литературе.

Но Салли промолчала. Ей еще предстояло выживать в школе без Кэтрин. А пока она наслаждалась вниманием, объятиями, шепотом соболезнований. Теперь не имело значения, что думала бы об этом Кэтрин. Ее больше нет.

Прозвенел звонок. Все потянулись на уроки, оставив «избранных» в комнате – те жаждали продолжения. У них с Лизой была литература, и они пошли вместе. Салли ненавидела кабинет английского – он располагался в самом старом крыле школы с высокими ледяными потолками. По пути стоял стеклянный шкаф с чучелами птиц. Кэтрин обожала их. Они ее смешили. Она даже приносила камеру, чтобы их снять, хотя Салли никогда не понимала, что в них смешного. Кэтрин говорила, что весь корпус идеально подошел бы для готического фильма ужасов.

В классе ее тоже ждала благодарная аудитория. Лиза, действуя как ее менеджер, приободряла Салли, выуживала из нее самые завораживающие подробности. Когда вошел мистер Скотт, Салли как раз описывала допрос у детектива с Фэр-Айла. Девочки нехотя слезли с подоконника, где грелись у батареи, и поплелись к партам, но без спешки. Даже в обычные дни учитель не внушал страха. Сегодня и подавно все знали: сойдет с рук что угодно.

Мистер Скотт был молодым преподавателем, недавним выпускником, холостым. Все говорили, что он влюблен в Кэтрин. Поэтому и ставил ей лучшие оценки, восторгался ее работами. Мол, хотел залезть к ней в трусы. Возможно, в этом и была доля правды. Салли видела, как он смотрит на Кэтрин, думая, что никто не замечает. Она знала толк в безответной страсти – сама месяцами грезила о Роберте Айсбистере после их первой встречи на танцах. Достаточно было увидеть его в городе, чтобы покраснеть. Она узнавала признаки.