– Точно не скажу.

Перес огляделся.

– Хорошие часы.

– Они принадлежали моей матери.

– Точные?

– Каждый вечер сверяю по радио.

– Ты бы заметил, в котором часу ушла девушка. На полке же стоят часы. Ты взглянул бы на них, когда она уходила. Все так делают, машинально.

Магнус открыл рот, но слова не шли. Мысли будто застыли, стали вязкими.

– Не помню, – наконец выдавил он.

– На улице было еще светло, когда она ушла?

– Ага, еще светло.

– В это время года темнеет так рано… – Перес сделал паузу и посмотрел на Магнуса, будто ожидая, что тот передумает. Не дождавшись ответа, он продолжил: – Куда она пошла?

– Домой.

– Она так сказала?

– Нет, но пошла в ту сторону. К тому дому на склоне, где сделали ремонт. Пристроили спереди целую стеклянную стену. Кэтрин там живет.

– Ты видел, как она вошла в дом?

Еще одна ловушка? Магнус взглянул на полицейского. Осознал, что рот у него открыт, и закрыл его.

– Это ведь вполне естественно, – сказал Перес. – Ты наблюдал, как она спускается, верно? Нет ничего плохого в том, чтобы смотреть на симпатичную девушку. Да и ты, наверное, много времени проводишь, глядя в окно. В такую погоду больше нечем заняться.

– Да, – сказал Магнус. – Я видел, как она вошла.

Молчание затянулось так надолго, что Магнус задумался – может, теперь полицейский уйдет и оставит его в покое? И вдруг он понял, что даже не был уверен, хочет ли этого.

– Выпьешь чаю? – спросил он.

Магнус нахмурился, представив, какая атмосфера будет в доме, когда полицейский уйдет и останутся только крики воронов с холма.

– Да, – сказал Перес. – Чай будет в самый раз.

Пока чай не был готов и они снова не сели за стол, тянулось молчание.

– Восемь лет назад пропала девушка, – сказал Перес. – Она была младше Кэтрин, но ненамного. Ее звали Катриона. Ты знал ее, Магнус?

Магнусу хотелось закрыть глаза, чтобы спрятаться от вопроса, но он знал, что если сделает это, то снова окажется в участке и в его лицо врежется кулак, а во рту появится вкус крови.

Он уставился в пространство.

– Ты знал ее, да, Магнус? Она тоже приходила к тебе на чай. Как Кэтрин. Говорят, она была очень милой.

– Ее так и не нашли, – сказал Магнус.

Он пытался контролировать лицевые мышцы, чтобы не появилась ужасная ухмылка. Сжал губы и вспомнил материнские слова: «Ничего им не говори».

После визита к Магнусу Тейту Перес поехал обратно в Леруик. Ему надо было поговорить с отцом Кэтрин, и он знал, что тот все еще в школе. Вряд ли сейчас можно извлечь какую-то пользу из беседы – Юэн Росс наверняка в шоке, – но вежливость требовала представиться и объяснить дальнейшие процедуры. Перес не представлял, каково это – потерять ребенка. Его жена Сара когда-то пережила выкидыш, и тогда это казалось концом света. Он старался не показывать, как сильно это его ранило. Не хотел, чтобы Саре казалось, будто он стал любить ее меньше или винит в потере ребенка. Конечно, он винил только себя. Себя и груз семейных ожиданий. Он почти физически ощущал это бремя – сокрушительное давление, которого ребенок не пережил. Они ждали мальчика. Срок беременности уже позволял это определить. На свет появился бы еще один Перес, продолжатель рода.

Возможно, он слишком убедительно сыграл свою роль. Возможно, Сара действительно решила, что ему все равно. Хотя она должна была знать его достаточно хорошо, чтобы понять: это был спектакль ради нее самой. Именно после выкидыша их брак начал рушиться. Сара стала замкнутой и бледной. Он все больше времени проводил на работе. Когда она сказала, что уходит, это почти принесло облегчение. Он больше не мог видеть ее такой несчастной.

Теперь она замужем за терапевтом и живет где-то в Бордерсе. С новым партнером у нее явно не возникло проблем с беременностью. У них уже трое детей, а в рождественской открытке (после развода они сохранили хорошие отношения) Сара сообщала, что ожидает четвертого. Перес иногда представлял ее в одном из тех солидных загородных домов, что мелькали за окном поезда, когда едешь на юг. Вот она стоит на кухне, из которой открывается вид на лес и луг, разливает детям чай, придерживая младенца на бедре, и смеется. Осознание, что он не часть этой картины, было сродни потере. Уже тяжело. Каково же отцу Кэтрин, потерявшему настоящего ребенка?

Юэн Росс сидел в кабинете директора школы, в кресле у круглого столика – том самом, куда директор усаживал встревоженных родителей или нервничающих учеников, чтобы создать непринужденную атмосферу. Полицейская рядом выглядела так, будто мечтала оказаться где угодно, только не здесь. Россу было около сорока пяти, волосы с проседью, какой-то угловатый. Увидев Переса, он полез в карман за очками. На нем были темные брюки, пиджак и галстук – слишком формальный вид для большинства учителей, с которыми сталкивался Перес. Он принял бы Росса за адвоката или бухгалтера, если бы не знал, кто перед ним на самом деле. На столе стоял нетронутый поднос с чаем, похоже уже давно.

Перес представился.

– Я хочу увидеть дочь, – сказал Росс. – Я пытался объяснить, насколько это важно.

– Конечно. Но, боюсь, это будет позже. Сейчас никто не должен к ней приближаться. Надо сохранить место преступления нетронутым.

Росс сидел очень прямо, но вдруг ссутулился и закрыл лицо руками.

– Я не могу в это поверить. Пока не увижу. – Он поднял голову. – Я был рядом с женой, когда она умирала. Она болела уже много месяцев, мы ждали ее смерти. Но даже тогда я не мог до конца поверить. Все представлял, что она повернет ко мне голову и улыбнется.