ногах тряпье, неторопливо поднял голову - оголенный, без единого

волоска, желтый череп - и равнодушно, не выражая никакого любопытства,

оглядел вошедших.

– Что ж, живи!.. - вздохнул он, выслушав намерение Шелихова

расположиться в его избе. - Места не пролежишь. Только не обессудь,

кормить нечем... Не то что собак для разъезда - бабы содержать не

могу...

– То-то и хорошо, свято живешь! А корма есть, за мной и ты,

дедка, сыт будешь... Одна тебе забота: лучины наготовь, читать, писать

буду...

Выцветшие глаза пономаря на мгновение засветились огоньком

любопытства. Он вдруг повеселел и сказал:

– А ты, видать, грамотный и письменный.
– Старик поскреб лысину и

добавил: - Ладно, наготовлю лучинушки. Мне-то она без нужды, так

темным и доживаю свой век. В требах наизусть подсобляю, поп не ругает,

ежели и совру чего, а камчадалу все одинаково, что ни наговори, лишь

бы нараспев али скороговором...

– Да сколько же тебе годов, дедка?
– заинтересовался мореход.
– И

отколь взялся-то ты тут, да и зовутка твоя как будет?

Пономарь оперся руками о стол, подумал, глядя на окно, и ответил:

– Не упомню годов-то своих... много! Одно знаю, прибыли мы сюда,

немало народа, из города, из самого Питербурха, с господами Лужиным и

Евреиновым. При блаженныя памяти анпираторе Петре Алексеевиче я в

канонирском звании ходил, и было мне тогда от рождения годков

тридцать... Вот и сочти! Послали нас господа Лужин и Евреинов под

Анадырем как-то на разведку, а в разведке той коряки меня стрелой

уязвили и в полон взяли, но не убили... До седых волос у них дожил, а

на старости ушел и вот тут проживаю, смерти жду... А зовутка моя

теперь мне и вовсе не надобна, зови хоть Иваном али как тебе

сподручней... Ох, грехи, грехи наши, прости господи!

Судьба "дедки Ивана", этого вынырнувшего в столь дикой глуши

обломка петровских времен, поразила морехода. Корма до отвала и

крепкий чай с леденцами, к которым дедка Иван, как все старые люди,

питал непобедимое пристрастие, расположили старика к мореходу,

Полтора месяца пришлось Шелихову просидеть в Тигиле в ожидании,

пока заледовеет море и установится санный путь через залив на

сибирскую сторону. Вынужденный досуг мореход при свете лучины заполнял

писанием либо отчета о своем путешествии, либо различных "лепортов" по

начальству и распоряжений по делам колоний. Дедка Иван часами сидел

неподвижно под шестком у печки, менял лучины и обуглившиеся гасил в

бадейке с водой.

В середине ноября появились признаки прочного заледенения моря.

– Через три дня смело выезжай! - сказал как-то старик. -

Заледовило от берега до берега. А я по людям пойду нарты собирать...

Ты с ними не сладишь...

Вмешательство старика пономаря, слово которого было законом для

камчадалов, помогло мореходу без долгих хлопот перебраться через

замерзший залив.

3

18 ноября шесть собачьих упряжек сбежали на лед залива: на первой

каюрил Шелихов, три в середине шли под продовольствием, на пятой была

привязана легкая камчатская байдарка, на случай переправы через

полыньи, и шестая - с Кучем, она замыкала караван.

Дорога была тяжелая, а местами из-за вздыбленного передвижкой

льда едва проходимая. Через нечаянные широкие разводья уже дважды по

очереди переправляли нарты и собак; две ночи под пронзительным

северо-восточным ветром, несшимся с Верхоянских гор, провели на голом

льду и только к концу третьего дня добрались до селения Ямского,

перекрыв по льду залива двести пятьдесят верст.

От Ямских островов до Охотска предстояло одолеть на собаках еще

более тысячи верст зимнего бездорожья, в пору самых лютых морозов и

затяжных зимних бурь.

– Сиди, не блазни! - упорно отклоняли заманчивые предложения

Шелихова ямские сидельцы.
– До зимнего солнцеповорота никто со смертью

играть не осмелится...

Потеряв надежду нанять проводников и каюров, Шелихов решился на

отчаянный шаг.