Шелихов в судную канцелярию теперь уже не зайдет, купец хитрит, но и

Кох не прост: он навестит морехода на корабле сам. И все же Кох

опоздал.

– Улетел воробей, сыпь, сукин сын, соли на хвост! - орал,

надсаживаясь, Шелихов, примечая, как отстает байдара от набирающего

ход корабля.

К концу третьего дня плавания воображаемые гримасы и брань

разочарованного в своих ожиданиях Коха уже не смешили Шелихова.

Веселое настроение померкло. Начался дождь, и стали давать себя знать

рывки шторма, до силы которого дошел обычный в этих широтах к концу

лета резвый муссон.

В попытках обойти далеко высунувшийся в море острый нос Камчатки

мореход и его команда выбились из сил. Штормом далеко отнесло корабль

от курса - галиот был уже у Большерецкого устья на западном,

противоположном Петропавловску, берегу. Но и войти, на худой конец, в

безопасное устье реки при таком шторме дело очень трудное - здесь

встречалось много преграждавших вход мелей и подводных камней. А между

тем продовольствие на "Святителях" кончилось, так как запастись

продуктами в Охотске не было ни времени, ни возможности. Надо было

что-то предпринимать.

– Погодишка всему делу поперек встала, - ворчал Пьяных, как бы

утешая Шелихова в неудаче замысла.
– Подал бы господь благополучными в

Большерецк проскочить...

Продрейфовав в виду Большерецка сутки без воды и пищи, Шелихов

после безуспешных попыток заякориться принял решение съехать в байдаре

на берег и подготовить доставку на корабль по окончании шторма воды и

рыбы.

– Дойдешь ли?! - усомнился Пьяных, глядя на бушующие волны, но

отговаривать не стал и приказал готовить байдару.

Спустя короткое время двухлючная байдара, как легкая щепочка,

взлетела на гребне набежавшей волны. Во втором люке сидел верный Куч.

– Держись, Захарыч, глаз не спускай с Большерецка. До свиданьица,

товарищи добытчики! - крикнул Шелихов, и через мгновение щепка,

которой человек доверил себя, исчезла в пене крутящихся валов. В

Америке, насмотревшись на алеутов, гоняющихся в бурном море за китами,

Шелихов приобрел к кожаной байдарке, как средству передвижения по

морю, величайшее доверие.

Через два часа большая толпа камчадалов приветствовала отважных

байдарщиков на берегу торжественной пляской.

Шелихова знали в Большерецке, знали и о том, что он три года

назад ушел в плавание на Америку. Поэтому камчадалы особенно радостно

приветствовали необыкновенное возвращение морехода. По местному

обычаю, Шелихов должен был, не минуя никого, зайти в каждую избу и

ярангу, и везде, куда бы он с Кучем ни входил, им подносили туесок с

напитком. Этот туесок нужно было обязательно выпить, чтобы не нанести

смертельной обиды гостеприимному хозяину.

– Тьфу, опять же мухоморовая! - сплюнул Григорий Иванович,

возвращая туесок.

– Холоша, холоша! - лепетали простодушные камчадалы, нахваливая

свою дурманную, настоенную на грибах мухоморах водку.

Начальник селения казак-урядник Большеротов рассказывал последние

новости Камчатки.

– Рыбой красной четыре ямины завалили, китов...

– Мне пуд сто рыбы надобно, дадите?

– А куда ее девать-то, целу ямину отвалим. Ты нам только

солью-чаем пособи, второй год рыбу тушением заготовляем, соли нет. В

Петропавловск англинец пришел... Василий Петрович... или как его бишь,

запамятовал... торговать намерился, и все у него есть: пшено

сарацинское, соль, чай, китайка, водка французская, крепкая. Бабы

затормошили: съезди да съезди, мы, мол, без рубашек ходим, долго ли до

греха... Я и съездил, только не допустил исправник Штейнгель,

заборонил расторжку: "У нас, говорит, у самих все есть и ни в чем мы

не нуждаемся, да и беспошлинно торговать правительством запрещено". С

тем домой и вернулся. Ты бы, Григорий Иваныч, через хребет махнул, в

Петропавловское наведался бы. Мы тебе для такого занятия и лошадей