уверенно рассказывали бабы, выскочившие на мороз поглядеть на

варнацкий поезд.

– Чего тащите, охотники?
– спрашивали они варнаков.

– Шелиховой Наталье медведя приволокли... Гулять у нее будем! -

отшучивались варнаки.

Наталья Алексеевна в жарко натопленной избе, распустив застежки

сарафана, кормила грудью трехмесячного сына.

– Батя летом вернется, а Ванюшка большой будет, гукнет, пузырь

выпустит и скажет: "Батя, здоров будь, батя, - шепотом занимала она

сына. - Нашего, мол, полку, батя, прибыло... Теперь втроем Америку

воевать будем... Я, Ванюшка, ты да мамонька... А мамка тебя, батя, не

пустит, а без мамки и я никуда ни ногой... Так и знай, батя!" -

теребила она пальцы на дрыгающей ножке мальца.

– Отворяй дверь, хозяюшка! - закричали под окном храпы. -

Знатного зверя мы к тебе приволокли! Хозяина доставили! Выставляй

ведро вина, не то к Растопырихе свезем и на водку обменяем! -

выкрикивали на улице варнаки, предвкушая угощение и тепло в

шелиховской избе.

Все это было так необыкновенно и неожиданно, что Наталья

Алексеевна замерла - и от страха и от радости.

– Люди! Ох, где вы, люди? Слышите, Григорий Иванович прибыл!

Встречайте!
– вскричала она не помня себя. Но так как в избе никого не

было и никто услышать ее не мог, она выскочила на крыльцо в одном

сарафане да еще и с полуголым младенцем на руках.

Варнаки толпой стояли у крыльца, топтались в снегу и толкали друг

друга, чтобы только согреться, - полуодетые и полуобутые. А над

нартами высилась мощная фигура Куча. Меднокрасное лицо его от

вынесенных в дороге лишений было неузнаваемо: заострилось, почернело,

и сверкали одни только белки глаз да зубы. В ногах индейца под

откинутыми мехами виднелось какое-то белое, испачканное кровью

пятно...

– Гришата! - кинулась к нему с младенцем Наталья Алексеевна,

скорей догадываясь, чем узнавая дорогое ей лицо. - Пу-сти-ите! -

закричала она, неистово вырываясь из чьих-то подхвативших ее крепких

рук.

– Простынешь!.. Ишь ведь как на морозище выскочила и дите

убивает!
– гудели над ней хриплые голоса варнаков.
– Иди в избу, живой

купец твой... не кричи дуром, не кусайся!.. Дракой беде не пособишь!

Кузьмина женку призови, она живо мужика твоего на ноги поставит...

Ишь, сомлела, шалая... Возьмите, братцы, у нее младенца!

Храпы ввели Наталью Алексеевну в избу. Вожак артели Хватайка

выпростал из-за пазухи своего худого азяма едва завернутое в

свивальник тельце ребенка, подошел к подвешенной у печи берестяной

люльке, положил в нее младенца, пощелкал перед его носом пальцами,

гукнул несколько раз и смущенно отошел, когда дитя заливчато

расплакалось.

Варнаки наперебой рассказывали Наталье Алексеевне о своей

недавней встрече с Кучем, на себе тащившем нарты, и о том, как они

догадались пособить ее хозяину в приключившейся с ним беде.

– Мы хозяина твоего везем, а он, чертушка крашеный, рядком бежит,

ружьем его оберегает...

Дождавшись прихода знахарки Кузьминихи, единственного лекаря на

весь Охотск, - за ней сбегал кто-то из их артели, - варнаки сочли свою

задачу выполненной и гурьбой вывалились из теплой избы в ночь на

мороз, не обмолвившись перед захлопотавшейся Натальей Алексеевной ни

единым словом о водке и горячих пельменях, которых ожидали в награду

за доставку хозяина домой.

Так мореход Шелихов, с верным Кучем, вернулся к пирогам Натальи

Алексеевны, покрыв за семьдесят дней свыше тысячи верст непроходимого

в разгаре зимы пути из Тигила в Охотск.

Глава третья

1

Старуха Кузьминиха вылечила обмороженные ноги Шелихова.

– Ламут тебя зазубринами копья и спас, - веско сказала знахарка.

– Разворотили рану, кровь из жил и сошла, не загноят ноги теперь...

Только ты уж потерпи!

Несколько дней продержала она морехода на холодной половине дома,