«Представьте себе! Четыре полномасштабные процессии, плюс публичные банкеты для всех жителей Рима, за которыми следовали спектакли, гонки на колесницах и гладиаторские бои…

Я не понимаю, как Цезарь может позволить себе устраивать такое зрелище».

«Он не может себе позволить этого не сделать. После всего, что нам пришлось пережить, жители Рима заслуживают праздника! К тому же, у него все деньги мира — в буквальном смысле.

Его завоевания сделали его самым богатым человеком в истории. Почему бы ему не поделиться частью добычи с нами?

«Не уверен, что правильно праздновать триумфами окончание гражданской войны. Столько римской крови пролилось».

«Дело не только в гражданской войне. Вы забыли о его победе над Верцингеториксом и галлами? Триумф за неё давно назрел. А ещё один триумф будет за подавление восстания Фарнака в Азии, и он, безусловно, заслужен».

«Конечно, как и триумф после победы над царём Птолемеем в Египте, хотя это было не совсем римское завоевание, не так ли? Скорее, улаживание семейной вражды. Сестра царя, Клеопатра, сохранила свой трон».

«Потому что она победила Цезаря!»

«Говорят, что королева сейчас в Риме, чтобы следить за своей мятежной сестрой,

Арсиноя, закованная в цепи и казненная в знак празднования египетского триумфа.

«Да, да, триумфы за победы Цезаря в Галлии, Азии и Египте — на них никто не может жаловаться. Но как насчёт триумфа, который уготован за его победу в Африке? Он там сражался с собратьями-римлянами. Бедный Катон! Кто бы мог возликовать по поводу его смерти?»

«О, вы, возможно, удивитесь. Римская толпа любит смотреть, как низвергают большого человека, особенно когда это делает ещё более крупный человек. И если Катон был лучшим полководцем, которого могла выставить оппозиция после гибели Помпея, то они заслужили поражение».

«Эй, ты! Что ты несёшь? Мой брат сражался за Катона, мерзавец, и погиб при Тапсе. Он был лучшим римлянином, чем такие, как ты, клеветник!»

Краем глаза я заметил начало потасовки и поспешил дальше.

Пройдя общественные здания Форума, я попал в лабиринт улиц, заполненных магазинами, предлагающими всевозможные товары и услуги.

Ближе всего к Форуму располагались более респектабельные закусочные, портняжные мастерские, сукновальщики, ремесленники и торговцы драгоценностями. Дальше атмосфера становилась всё более унылой, а клиентура – менее богатой. Я видел меньше тог и больше туник. Это был район Субура, известный своими грубыми тавернами и борделями. Теперь же здесь толпились ветераны Цезаря, многие из которых были искалечены или имели ужасные шрамы. Под полуденным солнцем они собирались у таверн, пили вино и играли на улицах, бросая кости, сделанные из костей.

Я видел, как группа уличных артистов разыгрывала представление для небольшой собравшейся публики. В отличие от своих театральных коллег, в таких труппах иногда присутствуют и женщины; те, что были в этой труппе, выделялись пышной грудью, едва скрываемой обтягивающими, прозрачными платьями. Скетч был скорее пантомимой, чем игрой: лысеющий развратник в костюме римского полководца (его доспехи были сделаны из олова), и самая пышногрудая из актрис, на которой была дешёвая имитация высокого египетского головного убора, называемого короной атеф, и почти ничего больше. Артисты, очевидно, изображали Цезаря и Клеопатру, и их шутовское взаимодействие становилось всё более откровенным. После нескольких непристойных каламбуров, включая сравнение интимной анатомии Цезаря с анатомией нильской речной лошади (существа, которое Геродот называл гиппосом потамьосом ), Клеопатра раскинула руки, широко расставила ноги и пустилась в непристойный танец. Каждая часть ее тела дико тряслась, в то время как ее возвышающийся головной убор оставался строго прямым и совершенно неподвижным; я вдруг понял, что он больше похож на фаллос, чем на корону атеф.

Танец показался мне одновременно возбуждающим и смешным, тем более, что я имела дело с настоящей царицей Александрии, которая была совсем не похожа на свою подражательницу. Более хладнокровной молодой женщины, чем Клеопатра, я никогда не встречала.

Считая себя живым воплощением богини Исиды, она относилась к себе весьма серьёзно, и мысль о том, что она когда-либо исполнит такой жуткий танец, была столь же восхитительна, сколь и нелепа. Сборщик подаяний для труппы, увидев, как я смеюсь, быстро подбежал к нему, протягивая чашу. Я пожертвовал небольшую монету.

Я двинулся дальше, разыскивая улицу, где, по словам Кальпурнии, я найду квартиру Иеронима.

Много лет назад, когда я жил в ветхом доме на Эсквилинском холме над Субурой, я почти каждый день гулял по этому району. Я знал его извилистые переулки как вены на тыльной стороне ладони.

Теперь я реже бывал в Субуре, и за эти годы многое изменилось. Высокие, тесно застроенные дома, некоторые из которых достигали шести этажей, были построены так дёшево, что часто обрушивались и почти так же часто сгорали. На их месте быстро возводились новые здания.

Целые улицы стали для меня неузнаваемыми, и на какое-то время я заблудился.

И вот, в мгновение ока, я оказался перед тем самым зданием, которое искал. Его невозможно было спутать. «Новенькое и шестиэтажное».

Кальпурния рассказала мне: «Свежая жёлтая краска на стенах, фонтан на углу и закусочная на первом этаже». Здание принадлежало ей. Одним из условий её соглашения с Иеронимом было предоставление ему бесплатного жилья.

Кэлпурния сказала мне, что в крошечном вестибюле я найду раба. Он был там отчасти для безопасности жильцов, но также и для того, чтобы они не разводили костры в своих комнатах и не занимались чем-то слишком опасным или противозаконным. Я столкнулся с небритым молодым человеком, одетым так неряшливо, что его можно было принять за нищего, забредшего с улицы, но подозрительный взгляд, который он бросил на меня, определённо принадлежал сторожу.