— Вам помочь? — внезапно услышал я над собой спокойный услужливый голос.

Скосив глаза, я увидел Тихомира, стоящего рядом в непринужденной, очень умиротворенной позе. Так стоят, например, на бульваре, когда повстречают там старинного приятеля и заведут с ним душевную неторопливую беседу.

— Если вас это не затруднит, я буду вам крайне признателен… — просипел я, в очередной раз увернувшись от зубов Марицы.

Она по-звериному рычала и клацала зубами, и Тихомира за своей спиной не замечала. А может и заметила, но ей было все равно, кто там стоит и что собирается делать. Я почему-то подумал, что Тихомир сейчас выхватит свой меч и снесет шмыге голову, или хотя бы попытается это сделать. Но все произошло совсем иначе.

Тихомир подошел к шмыге со спины, остановился над ней и закрыл глаза. Он так простоял всего одно мгновение, но за это время по телу его пробежала мутная рябь, контуры расплылись, стали каким-то невнятными, размытыми, а над головой засверкали голубые искры, меж которых проскакивали такие же голубые крошечные молнии.

Затем Тихомир, не открывая глаз, присел и вдруг вошел прямиков в Марьицу. В этот самый момент я уворачивался от ее зубов, и лицо ее оказалось совсем рядом с моим. Белоснежно-белые глаза ее неожиданно ярко сверкнули, затем потускнели, и в них вдруг появились зрачки! Настоящие человеческие зрачки. И смотрели они прямо на меня, но без всякого остервенения, без злобы или голода.

И я понял, что теперь узнаю эти глаза. Потому что это были глаза Тихомира.

Шмыга притихла, она больше не дергалась. Выпустив отвороты моего камзола, она поднялась с меня и отошла в сторону. Постояла в неподвижности несколько мгновений, очень медленно, словно бы нехотя, осматриваясь. Взгляд ее на миг замер на воеводе, задержался на отбежавшей за соседнюю могилу Насте, потом остановился на Беляке, который уже успел прийти в себя и теперь стоял на четвереньках, пытаясь привести себя в вертикальное положение. Затем она уставилась на Кушака, который уже выбрался из могилы, и стоял у самого ее края, опираясь на лопату. Шмыга сразу же направилась к нему.

По-моему, Кушак немного струхнул. Он встрепенулся, отпрянул и, выдернув из земли лопату, взял ее наперевес и направил на Марьицу.

— Но-но! — сказал он громко. — Ты это… Кыш!

Но Марьица не обратила на него никакого внимания. Невозмутимо обойдя его, словно он был деревом или же каким-то каменным валуном, возникшим на ее пути, она подошла к земляным ступеням, ведущим в ее могилу. И остановилась на самой верхней из них. Повернулась к Кушаку и вдруг махнула рукой.

В первое мгновение мне показалось, что она хочет его ударить. Но их разделяло не менее десятка шагов, и этот удар никак не мог бы достигнуть цели. А потом я увидел, что в руке Марьица сжимает светящийся голубым призрачный меч Тихомира. Она покрутила им в воздухе, выписав красивые кренделя. Меч оставлял в воздухе искрящийся след, и, хотя он очень быстро таял, все же голубоватая дымка от него еще некоторое время оставалась висеть в воздухе.

Марьица с размаха воткнула меч в кучу земли, вырытой из ее могилы.

— Вот, — сказала она голосом Тихомира. — «Сверкающий меч богатырский»… Это он самый и есть…

И по ступеням сошла в могилу. Все, кто оставался наверху, немедленно подошли к самому ее краю. Даже Настя, хотя вид ее при этом все еще был напуганный. Впрочем, было от чего.

Марьица между тем спустилась на самое дно могилы, шагнула в гроб и села в нем, поджав ноги. Задрала голову вверх, глядя на Кушака.

— Поторопись, — сказала она по-прежнему голосом Тихомира. — Время идет. Обычно при свете дня покойница не может принять облик чудовища, которого мы видели ночью в Соломянке. Но если это все же случится, нам уже ни за что ее не одолеть.

Безусловно, так оно и было. Говоря откровенно, мы не могли утихомирить эту шмыгу, даже когда она находилась в человеческом облике, а уж если покойница обернется тем самым чудищем, то наше дело вообще табак. В том смысле, что конец нам всем. Похоже, сил и дальше биться с этой проворной мертвячкой уже не осталось ни у кого.

Марьица улеглась в гробу, приняв прежнюю позу и сложив на груди руки. Закрыла глаза. По телу ее тот тут, то там пробегали голубые искорки. Кое-где иногда выступало наружу призрачное, почти прозрачное тело самого Тихомира.

Недолго думая, Кушак выдернул из кучи земли меч мертвого чародея, стряхнул с него земляные крошки и спустился в могилу. Встал над телом Марьицы, широко растопырив ноги. Приставил к груди острие чародейского меча и взглянул на воеводу, стоящего у края могилы.

— Зачинать, Добруня Васильевич? — спросил он.

И тогда Добруня дозволительно махнул ему рукой.

— Зачинай, братец…

Получив дозволение своего командира, Кушак одним движением вогнал меч в Марьицу по самую рукоятку. Не было слышно ни стука пробиваемого дня гроба, ни скрипа земли под ним. Все было мягко и почти бесшумно. Ш-ш-ших — и только крепкая ухватистая рукоять торчит из груди покойницы.

— Навья нов! — во весь голос произнес воевода. — Навья нов! Навья нов, мать твою растак!

Настя, стоящая у изножья могилы, зажмурилась и раскинула в стороны руки. Уж не знаю, почему она решила, что это поможет ей сподручнее принять в себя душу Марьицы, но возможно в этом и был какой-то смысл. Мол, принимаю тебя с распростертыми объятьями, душа неупокоенная. Так что, не взыщи, коли что не так.