— Нет-нет-нет! К черту твои телячьи нежности! Когда ворочусь живым из Зеркального храма, тогда и передам тебе привет от дочери твоей непутевой. А покуда молчит она здесь, — он пальцем постучал себе по лбу, — то и пусть молчит, а то сладу с ней нет никакого!

На том мы и распрощались с Соломянкой. А уже вскоре воротились в Лисий Нос.

Пускаться в новый путь очертя голову воевода нас отсоветовал.

— До Бусого озера путь неблизкий, — сказал он, с сомнением нас всех осматривая. — Конному весь день ехать нужно, чтобы туда добраться. Если завтра на рассвете выйдете, то к закату уже до места и доберетесь. А если лошадей особо жалеть не станете, то и пораньше. Так что сегодня отдыхайте, отъедайтесь и отсыпайтесь, а завтра чуть свет в путь-дорогу отправитесь.

Откровенно говоря, мне даже полегчало немного после такого напутствия. Страшно было представить, что сейчас придется вновь садится в седло и тащиться черт знает куда в этих богом забытых землях. После ночной драки в Соломянке, а затем еще и потасовки на кладбище, все тело у меня болело и зудело. А еще порой подташнивало — это после того, скорее всего, как я ударился головой о землю.

Хотелось хорошенько отдохнуть, сытно поесть и сладко поспать И еще хотелось в баню! О боже, как мне хотелось в баню! Хотя бы просто посидеть на скамье вдоволь, утонув в пару, и пропотеть так, чтобы потом шатало.

И воевода словно угадал мои желания. Он немедленно отправил работника топить баню, а Расава распорядилась накрывать стол.

Славно отобедав густой овсяной кашей с мясными пирогами, я задремал на часок, а потом и баня подоспела. Мы с воеводой пошли в парилку вдвоем — Беляк уже отбыл к себе домой, а Кушака мы не пригласили по понятным причинам. Ибо нечего девке мертвой на голых мужиков пялиться. Да и Настя выступила резко против.

— Нечего по баням шастать со всякими девками в голове! –заявила она недовольно. — Вон во дворе бочка с дождевой водой стоит — из нее ополоснуться можешь!

— Сама из бочки мойся! — капризно отозвался Кушак женским голосом. — Колотовка проклятущая!

Впрочем, сказав это, Кушак тут же вскинулся и шлепнул себя по щеке. Потом шлепнул по второй.

— Полегче, увалень! — сказал он сам себе. — Не хочешь в баню — ходи как шпынь!

По Настиному виду было понятно, что она понятия не имеет ни то такое «шпынь», ни что такое «колотовка». И потому, подумав немного, она пихнула Кушака кулачком в лоб и объявила:

— Сама ты… такое слово! А вы воду там в бане всю не выливайте! — это она уже нам с воеводой команду дала. — Я после вас схожу, ополоснусь слегка…

И гордо задрав нос, отправилась отдыхать в отведенную ей комнату. Проводив ее взглядом, Кушак сел на ступеньку крыльца и обхватил голову руками.

— Да и бес с ней! — сказал он звонким голосом. — Ни сала, ни мяса в ней нет, только гонору полна корзинушка! Не такая тебе нужна, Кушачок, не такая…

— Да замолчь ты! — тут же закричал он зычно. — Чего ты ко мне прицепилась? Ты мертвячка, и слова тебе молвить никто не давал! Если хочешь упокоиться, как в свой черед все люди добрые, то сиди тихо и жди, покуда я тебя в Зеркальный храм доставлю!

— А ежели передумала я? — спросил он, криво усмехнувшись при этом. — Ежели не хочу я более в небытие оказаться, а с тобой быть хочу, то что мне делать прикажешь, Кушачок?

Добруня Васильевич громко откашлял в кулак, дружески похлопал Кушака по плечу — мол, ты держись, братец, держись — и мы отправились в баню.

На утро меня разбудил, как это ни странно, именно Кушак. Несмотря на то, что солнце еще даже не встало, он пребывал в веселом расположении духа и улыбался во всю ширь своей загорелой обветренной физиономии.

— Ты чего довольный такой? — хмуро спросил я, одеваясь. — Или ты сейчас не ты вовсе, а дочь кузнеца?

— Не, Ляксей — это я, Кушак! — с жаром заверил он меня. — С Марьицей мы договорились, так что теперь она в жизнь мою лезть не станет. На людях не будет высовываться и характер свой проявлять.

— Вот как? — подивился я. — И как же тебе удалось такое?

— Да пригрозил я ей, что ежели не угомонится она, ежели нос свой и впредь совать в мою жизнь будет, то просить жрецов в Зеркальном храме я стану не об упокое души ее, а о вечном огне, который ей уготован за ее преступления посмертные.

— Вот и славно! — ответил я, натянув сапоги и притопывая, чтобы сели удобнее. — Угрозы, они иной раз гораздо действеннее, чем уговоры. Значит, Настасья Алексеевна не станет хмуриться и бранить тебя всю дорогу.

Кушак покивал с довольным видом, и мы отправились на двор. Тихомир уже ждал нас, стоя у колодца неподвижно, словно статуя в саду у сиятельного князя Бахметьева. Какая-то баба набирала там воду и посматривала на призрачного чародея опаской. Плечистый работник выводил из конюшни наших лошадей, сытых и оседланных.