И говорил он все это так проникновенно, с такой неподдельной искренностью, что я, грешным делом, подумал: если бы это меня он так упрашивал, то я бы, пожалуй, согласился. Да еще голос дрожит, слезы крупные как горох по щекам катятся. Того и гляди, вся горница влагой наполнится…

По Настиному виду я понял, что и ее своими словами Сваржич пронял. Перестала она взглядом рыскать, чтобы найти на ком бы свое возмущение выместить и задумчиво нахмурила брови. Сваржич, замерев на коленях все в той же молящей позе, терпеливо ждал ее ответа.

Настя спросила:

— А что случится в Зеркальном храме? Ее душа уйдет из меня навсегда?

— Навечно! — с горячностью заверил ее Сваржич.

— Вот те крест, — подтвердил воевода, перекрестившись.

Настя еще немного покусала губу в сомнении, а потом махнула рукой:

— Хорошо, согласна я. Тело у меня крепкое, — она похлопала себя по бокам. — Такого и на две души хватит… на время-то!

— Такого-то тела и на три души хватило бы! — обрадованно сказал Добруня.

Настя сразу же прищурилась на него с подозрительностью.

— А не ты ли говорил, что я такая тощая, что того и гляди помру? — спросила она недовольно.

Воевода замахал на нее руками.

— Так ведь ошибался я, Настасья Ляксеевна! Каждый может ошибиться, когда сути человека не знает, когда не раскрылся еще перед ним человек-то! А когда раскроется, так сразу и видно становится: три души в нем уместится, или же там и для одной места мало!

— Это ты ловко выкрутился! — одобрила Расава его слова. — Это ты молодец. Но вы бы поспали хоть толику малую, прежде чем снова в Соломянку отправляться. Всю ночь ведь глаз не сомкнули, сморит вас ненароком в самый неподходящий момент.

Расава как в воду глядела. Едва она произнесла эти слова, как я понял, что глаза у меня закрываются сами собой, и лишь большим усилием воли мне удается вновь и вновь поднимать отяжелевшие веки. Просто необходимо было поспать хотя бы пару часов. Никуда теперь Марьица из своей могилы не денется. Шмыги выходят на свою охоту только по ночам, а день пока что даже и не вступил в свои права. Тем более, что до Соломянки тут рукой подать…

От небольшого сна отказываться никто не стал, а когда же немного выспались, то умылись холодной бодрящей водицей, перекусили остатками недавней трапезы и отправились в путь. Сваржич ушел в Соломянку раньше, вместе со своей Аграфеной. Ехали мы в основном молча, даже не переговариваясь, так что слышно было, как громко хрустит Беляк морковкой, прихваченной со стола.

Кладбище мы приметили еще издали. Пригорок, на котором оно располагалось, был ярко освещен солнцем и весь ощетинился крестами, походя на огромного притаившегося ежа. Огорожено кладбище не было, а дорога шла вокруг пригорка, огибая его от кончика носа «ежа» до самого его хвоста.

На пригорок этот имелся сверток с основной дороги. Мы съехали на него, и сразу же по обе руки от нас потянулись могилы. Поначалу они были совсем старые, заросшие травой, с гнилыми покосившимися крестами, а то и вовсе без них — упали от старости. Когда же мы поднялись выше, то могилы пошли более ухоженные, да и кресты уже стояли прямо. Похоже, что хоронили здесь умерших уже не так давно, и за могилами здесь было кому ухаживать.

Добруня Васильевич знал, в каком месте кладбища ныне хоронят умерших, и потому вел нас довольно уверено — сперва по основной дороге, а потом и по кривым тропам промеж могил. И скоро мы уже остановились рядом с очень свежей могилой, над которой возвышался совсем еще новенький деревянный крест.

— Здесь, — уверенно сказал Добруня, перекинул ногу через шею лошади и грузно соскочил наземь. Даже земля содрогнулась.

Все остальные тоже спешились, встали вокруг могилы. Беляк отцепил от седла припасенную лопату и воткнул ее в землю у самого изголовья. Я даже вздрогнул. Отчего-то мне показалось, что и Марьица там, под землей, тоже вздрогнула от такой бесцеремонности.

— Да цыть ты! — прикрикнул на Беляка воевода. — Покойницу, чай, откапывать собрался, а не репу сажать. С уважением надобно, с уважением! Помолимся все вместе, православные. Не забавы ради мы эту могилу раскапываем, а чтобы колдовство злое искоренить…

Все потупились и принялись шепотом молиться. Настя тоже бормотала, но я никак не мог узнать той молитвы, которую она читала. Похоже было, что она просто повторяла по кругу одно и то же: «Отче наш, иже еси на небеси». В молитвах она явно была не сильна.

Когда с молитвами было покончено, Беляк поплевал на ладони, взялся за лопату и оповестил всех:

— Пока могила свежая, она копается легко!

И принялся рыть с таким усердием, что уже скоро погрузился в могилу по колено. Выдернув из земли крест, Кушак убрал его в сторону и сменил Беляка за лопатой. А вскоре из могилы послышались глухие удары железом по дереву. Кушак оповестил снизу:

— Есть, Добруня Василич, отрыл! Чего делать-то теперь?

Я с осторожностью заглянул в могилу. Кушак стоял на присыпанной землей крышке гроба, вопросительно взирая на воеводу. Добруня задумчиво прошелся вокруг могилы и пальцем указал на изголовье: