– Но прогресс есть, -настаивал Райт.
– Его хронологический возраст меньше двух месяцев, а биологический - три года. Вирус ускоряет развитие. Через полгода мы можем увидеть уровень десяти-двенадцатилетнего ребенка.

Баккер наконец заговорил, низким глухим голосом:

– Вы все забываете, что Chronophage archaicum не совсем вирус в привычном понимании, это самонастраивающийся редактор. Мутации - не ошибка, а принцип его работы.

– Вот именно!
– подхватила Галловей.
– А если принцип встроить в контролируемый вектор? Создать урезанную версию, где вариативность ограничена рамками, заданными нами? Тогда мы сможем заставить его работать на нас.

Сандерс ударил ручкой по столу.

– Мы скользим по лезвию ножа. Кто готов подписаться под этим?

Галловей скрестила руки на груди, ее голос прозвучал холодно, почти металлически:

– Я готова подписаться под шансом сохранить хотя бы треть. Мир уже рушится, господа. Мы не выбираем между идеалом и компромиссом, мы выбираем между полным вымиранием и неполным.

Райт подался вперед, пальцем ткнув в стекло бокса.

– Смотрите на него. Он - результат несовершенной трансформации, да. Но он жив, он учится. Его интеллект развивается быстрее, чем у нормального ребенка. Через полгода он может рассуждать как подросток. Через год-два - как взрослый. И это при всем ''уродстве''. Может быть, нам пора признать, что новое человечество будет выглядеть иначе?

Хейл поправил очки и покачал головой.

– Не соглашусь. Морфология не вторична. Если мы допустим дупликацию органов, неконтролируемый остеогенез, нарушения симметрии, получим популяцию нестабильных организмов. Даже при сохраненном интеллекте это будет биологический тупик. Нет, снова повторюсь, нужен чистый образец взрослого. Только так мы узнаем, способен ли вирус встроиться без грубых ошибок.

Баккер тяжело вздохнул.

– Вы говорите так, будто у нас есть выбор. Взрослые, пережившие инфекцию и сохранившие морфологию, либо не существуют, либо мы о них не знаем. Все известные случаи заканчиваются либо смертью, либо полной потерей человеческого облика.

– Но искать их все равно нужно, -настаивал Хейл.
– Пока мы экспериментируем на детях, рожденных под воздействием вируса, мы получаем шумные данные. Эмбриогенез под воздействием вируса это хаос. А вот зрелый организм, интегрировавший вирус… если он существует, это будет золото.

Галловей резко оборвала:

– И если его нет? Мы будем сидеть и ждать, пока вирус сотрет человечество подчистую? Нет. Я выбираю путь вперед.

Сандерс сжал кулаки.

– Вы выбираете путь массового геноцида под видом науки. Что ваша затея с нанооружием, что это...

Она посмотрела на него холодным, ледяным взглядом.

– Нет, Сандерс. Я выбираю путь, при котором хоть кто-то выживет.

Райт усмехнулся.

– Иногда я думаю, что этика - это роскошь, которую человечество больше не может себе позволить.

За стеклом Образец №3 в этот момент сложил кубики в пирамидку и, посмотрев на сержанта, произнес первое связное слово:

– Башня.

Пятеро ученых молча переглянулись.

– Если мы всерьез рассматриваем вакцину на основе Хронофага, -начала Галловей.
– То ключевой вопрос в том, какие элементы его генома оставить, а какие изъять.

Она развернула планшет, на котором светились витиеватые диаграммы: переплетенные кольца нуклеотидных цепей, узлы и петли.

– Двуцепочечные фрагменты инфекционного агента отвечают за базовую репликацию и сборку белковых каркасов. Одноцепочечные - за вариабельность и адаптацию. А псевдоузлы и древние вставки - за быструю перестройку, они действуют как встроенный редактор. Если мы отрежем гипервариабельные сегменты, уберем повторяющиеся вставки, можно получить стабильный вектор.

Сандерс скривился.

– Стабильный? Это самонадеянно. Эти вставки - сердце вируса. Уберешь их - он перестанет работать как система. Он или погибнет, или просто вернется к хаосу, найдя обходные пути.

– Значит, нужно не убрать, а ограничить, -вмешался Баккер.
– Например, ввести искусственные стоп-кодоны, замкнуть мутации в пределах определенного окна. Тогда он будет адаптироваться, но в заданном диапазоне.

Райт оживился.

– И при этом встроить блоки контроля в области, отвечающие за морфогенез. Мы знаем, что у Образца дупликация глаз и гиперплазия кожи связаны с избыточной экспрессией определенных каскадов Hox-генов. Если вставить регуляторные заглушки, можно запретить такие сдвиги.

Хейл нахмурился.

– Вы говорите о тонкой настройке чего-то, что никогда не было стабильно. Даже у вирусов с простым линейным геномом CRISPR-модификация дает массу побочных эффектов. А тут - мультиспиральный узел с десятками потенциальных точек рекомбинации. Мы даже не понимаем, как он сам выбирает путь перестройки.

– Для этого и нужен Образец номер три, -ответила Галловей.
– Это не лабораторная культура, а реальный организм. Мы можем прослеживать экспрессию генов в динамике, сопоставлять ее с фенотипом. Каждый день, каждый месяц. Это наш полигон для настройки.