Зал для совещаний Шайенна был оформлен просто, но строго: гладкие серые панели отделки, длинный овальный стол, по периметру флаги всех еще сохранившихся штатов, хотя от большинства их оставались только тени на карте. Атмосфера была напряженная, словно воздух здесь стал тяжелее обычного.

Когда Галловей и Баккера ввели под конвоем морпехов, оба ученых, обычно погруженные в схемы и формулы, ощутили холодок в животе. Официального суда или трибунала не было, их просто ''пригласили''. И это было хуже. Сандерс проболтался военным про план биоцида.

У торца стола сидел командующий базой - четырехзвездный генерал Рэндольф Кейси, седой, с квадратной челюстью, лицо которого казалось высеченным из гранита. Его взгляд был холодным и цепким, каждое движение отточенным. Рядом, на огромном экране загорелся канал видеосвязи. Картинка слегка рябила, спутниковые ретрансляторы работали на износ.

На экране возник белый мужчина шестидесяти пяти лет. Морщинистое лицо, уставшие глаза с синяками, но в них все еще тлела жесткая энергия. Президент Соединенных Штатов, точнее, того, что еще оставалось от страны. Флаг позади него выглядел мрачным символом прошлого величия.

– Доктор Галловей. Доктор Баккер, -голос был хрипловатый, но твердый.
– Я ознакомился с вашим предложением. Наночастицы, которые должны разрывать вирусные цепочки Хронофага и предотвращать репликацию. Все верно?

– Да, сэр, -первым заговорила Галловей. Ее голос звучал сухо, но в нем чувствовалось напряжение.
– Теоретически это единственный способ обойти невероятную скорость мутаций вируса. Химические ингибиторы или традиционные вакцины не успевают адаптироваться. Мы предлагаем решение на другом уровне - молекулярном.

Президент чуть склонил голову.

– Генерал Кейси утверждает, что это оружие. Ваши наноагенты не слишком разборчивы. Они могут уничтожить вирус… но с той же вероятностью могут разорвать биохимию самой жизни.

Баккер вмешался:

– Господин президент, мы отдаем себе отчет в рисках. Поэтому мы и не стали продвигать этот проект дальше без высшего одобрения. Но поймите: у нас нет времени. Вирус завоевывает планету. Иммунные анклавы сокращаются. Каждая неделя на счету.

Президент наклонился ближе к камере, его взгляд стал острым, как нож:

– Я хочу, чтобы вы оба ответили честно. Только честно. Каковы шансы успеха вашей программы, если вы получите все ресурсы? А они серьезно ограничены.

Ученые переглянулись. Молчание тянулось несколько секунд. Первым заговорил Галловей:

– Мы не можем гарантировать. По самым оптимистичным оценкам… шанс не выше тридцати процентов.

Баккер добавил, чуть тише:

– Но вероятность того, что мы погубим биосферу, выше. Гораздо выше. Мы не сможем контролировать поведение наночастиц за пределами изолированных камер. Они могут выйти в экосистему и начать цепные реакции, которые будут необратимы... Которые мы никак не сможем спрогнозировать. Природа - слишком сложная вещь с триллионами обратных связей.

В зале повисла гробовая тишина. Даже генерал Кейси, обычно каменный, слегка нахмурился.

Президент несколько секунд молчал, потом выдохнул и произнес медленно, отчетливо:

– В таком случае, я официально отклоняю ваш проект. Соединенные Штаты не станут жечь дом ради того, чтобы убить таракана.

Галловей не выдержала, резко ударила ладонью по столу:

– Тогда что?! Какой у нас выбор? Доживать остатки дней в бункерах, разрозненными анклавами в горах и пустынях? Смотреть, как остатки цивилизации разлагаются и сжирают сами себя?

Президент выдержал его взгляд. В его голосе не было ни злости, ни раздражения, только тяжесть.

– Альтернатива есть. Мы должны сосредоточиться на другом пути. Не на уничтожении вируса. На интеграции и на том, чтобы научиться жить с ним.

Галловей и Баккер одновременно нахмурились.

– Простите, сэр, но что вы имеете в виду?
– осторожно спросил Баккер.

Президент откинулся назад в кресле и сказал:

– Сделать так, чтобы заражение не приводило к каскаду губительных мутаций. Чтобы мозг не деградировал, чтобы разум сохранялся. И если это удастся… мы выйдем в новую эру. Без смерти, болезней и старости...

Президент замолчал, сцепив руки. На его лице не было ни страха, ни сомнений, лишь усталость человека, который уже видел слишком много докладов о катастрофах, потерях и крахе целых стран.

Первой заговорила Линда Галловей.

– Господин президент, -она наклонилась вперед, упершись ладонями в стол.
– Я генетик и говорю прямо: на адаптацию Хронофага к человеческому организму уйдут годы, если не десятилетия. Даже если у нас будет оборудование, даже если будут образцы. А у человечества этих десятилетий нет. С каждым месяцем мы теряем территории, целые регионы, людей. Наука не успеет.