— Ну, раз вы больше ничего не хотите. — Развела руками Марина.

Дети, направившиеся было к выходу, замерли.

— Эй, жертвы голодомора, имейте совесть, не позорьте отца. — Алексею стало неудобно. — До завтра.

— До завтра. — Дети решили, что отец попросил их сказать эту фразу.

— До завтра. — Марина рассмеялась и погладила собственный живот, подумав о детях.

Как только они остались наедине, она обратилась к мужу:

— О чем вы говорили?

— Алексей не хочет, чтобы я уходил. — Петр заглянул в пустую банку из-под сгущенного молока и плеснул в нее кипятка, собрать остатки. — Все живут слишком сегодняшним днем.

— А я посмотрела на его детишек и представила, как наш Тимоха ходит к чужим людям, клянчит вкусняшки. А какие там могут быть вкусняшки? Гадость какая-нибудь. — Она вздохнула. На глазах выступили слезы. — Надо бы собрать гостинцы на всякий случай.

Следующие два дня прошли в попытках как-то повлиять на ситуацию, но с Петром никто не хотел обсуждать эту тему. Пилоты сторонились его, как прокаженного. Видимо, начальник припугнул их как следует. Стало казаться, что планам не суждено сбыться. Петр начал чувствовать апатию, мешающую ему проработать новые варианты.

Судьба, как всегда, решила за него. В один из дней в «кремлевском» убежище раздался сигнал тревоги, что случалось до этого только в учебных целях. Голос из динамиков упорно твердил, что тревога боевая. Петр тоже получил оружие, укороченный складывающийся автомат Калашникова из старых запасов, триста патронов и две гранаты. Отряд, к которому его причислили, обязан был защищать убежище от нападения врага, в непосредственной близости от его стен, вернее входа.

Что произошло точно, никто не знал, но в воздух поднялся Ми-8, так как собственные вертолеты еще не встали на крыло. Ветер донес далекие звуки боя. Продолжались они несколько часов. Вертолет возвращался назад несколько раз с ранеными и улетал снова. В последний раз он вернулся и долго пытался сесть. Его качало, будто были повреждены механизмы. Позже оказалось, что обоих пилотов ранило во время во время эвакуации группы бойцов, попавших в окружение.

Бои шли три дня, приближаясь к границам убежища. Жителям сделалось так тревожно, что стали возникать мысли о бегстве. Многие понимали, что победители, если ими окажется другая сторона, ни за что не оставят здесь тех, кто уже жил. Петр сильно переживал, что война началась чуть раньше, чем было ему нужно. Умирать за убежище ему не хотелось. Она назвал конфликт «войной обиженных». В ней не было ничего святого. Нападавшая сторона мечтала овладеть припасами и жить в комфорте. А единственной причиной рискнуть жизнью, по его мнению, было служение обществу, стремящемуся самостоятельно развиваться, даже имея под боком тех, кто незаслуженно жил на широкую ногу.

На четвертый день звуки боя отдались и затихли. Еще сутки Петр с отрядом проторчали снаружи, а потом их попросили сдать оружие. Генерал Борисов, попавшийся ему на глаза, рассказал вкратце о том, что случилось. Противник готовился к битве с зимы, копил силы и ждал. Проводил разведку на местности. Убедившись, что от убежища до опорников сохранилась слякоть, а на их стороне дороги уже подсохли, они пошли на прорыв между двумя опорными пунктами. В основном пешими отрядами, но с хорошим вооружением, с огромным количеством стрелкового оружия и всякой ручной артиллерии.

Вышедшая на поддержку из убежища техника застряла и стала добычей гранатометчиков. В первые два дня казалось, что прорыв противнику удается. Они ловко маневрировали небольшими группами, заходя с флангов и в тыл, наносили урон и скрывались. Только вертолет постоянно путал им планы, выдавая их передвижения. Бедный Ми-8 получил кучу попаданий, но без него пришлось бы намного тяжелее. Потом разведали проходимые пути и выдвинулись бронированными кулаками окружными дорогами и по полям. И это уже противнику спутало карты. Он изрядно потратил боезапас и не смог оказать достойного сопротивления.

— Из этой бойни мы сделали такой вывод, без неба мы можем продуть войну. Враг слишком дерзок и смел, чтобы надеяться на наше преимущество в бронированных машинах. Короче, двух раненых пилотов после лечения попробуем оставить у себя. Понимаешь, куда я клоню? — Хитро поинтересовался генерал.

Петр на несколько секунд впал в ступор.

— А их начальник в курсе? — Спросил он после паузы.

— Я с ним пообщался. Он такой же упертый вояка, как и я, но мы друг друга поняли. Он хотел взять лишний центр зерна за работу во время боев, но мы сказали, что у нас до зернышка все расписано, а вот архитекторов, как собак нерезаных. Так что, Петр, если ты не передумал…

— Спасибо, Егор Палыч. — Петр активно пожал руку генералу. — Буду обязан вам по гроб жизни.

— По гроб не надо, чем раньше, тем лучше.

— А когда они вылетают, не знаете?

— Завтра, на рассвете.

— Спасибо. — Петр сорвался с места.

Забежал домой с выпученными глазами, напугав супругу.

— Что, снова война? — Испугалась она.

— Лучше. — Ляпнул Петр. — Мы летим в Энгельс, собирайся.

Чтобы убедиться в этом точно, он навестил пилотов и их главный подтвердил слова Борисова, но без особой радости. Ночь прошла бессонно. Петр передумал кучу разных мыслей о том, что им может помешать. С трудом дождался звонка будильника и начал собираться. Через час они с Мариной сидели в пассажирском салоне вертолета на мешках пшеницы с фирменным логотипом «Росрезерва». Рядом с ними находились остальные члены экипажа, не участвующие в управлении вертолетом. Они были при оружии и, наверное, их задачей являлась оборона борта от стрелков снизу.