Металл плавился. Плоть шипела.

Пророк взвыл, отдергивая щупальце.

Я стоял посреди ада, и моя правая рука сияла, как солнце.

— Теперь мы поиграем в доктора, — сказал я. — И у меня нет лицензии.

Я посмотрел на раскрытую грудную клетку монстра. На искру внутри.

Там был не просто источник силы.

Там был Пациент. Тот, кого Пророк защищал и одновременно пожирал.

— Вольт, — сказал я в эфир. — Готовь протокол «Изоляция». Я иду внутрь.

— [ТЫ С УМА СОШЕЛ! ОН ТЕБЯ ПЕРЕВАРИТ!]

— Он подавится.

Я разбежался.

Манипуляторы Пророка пытались схватить меня, но я уклонялся, оставляя за собой шлейф огня.

Я прыгнул.

Прямо в разверзнутую грудь чудовища.

В темноту, где билось чужое сердце.

Мир сжался.

Шум битвы исчез.

Я оказался в тишине.

И увидел то, что скрывал Пророк.

Внутри бога было тихо.

Здесь не было воя сирен, скрежета металла или хлюпанья разрезанной плоти. Здесь, в эпицентре безумия, царила стерильная, вакуумная тишина, от которой закладывало уши.

Я падал сквозь тьму. Не летел, а именно погружался, словно в густой, холодный сироп. Мое ментальное тело, все еще светящееся от Ожога Империи, освещало пространство вокруг.

Это был не колодец. Это была шахта лифта, стены которой были сплетены из черных оптоволоконных кабелей и белесых нервных окончаний. По ним бежали импульсы — редкие, слабые вспышки.

[Аритмия, — отметил я автоматически. — Система работает на резервном питании. Ресурс истощен.]

Я приземлился на твердую поверхность.

Пол был сделан из зеркал. Но они отражали не меня. Они отражали моменты боли. Тысячи, миллионы моментов. Чья-то смерть в окопе. Крик матери. Взгляд старика, умирающего от голода.

Весь пол был мозаикой страданий.

А в центре, подвешенный на пучке проводов, уходящих в бесконечность потолка, висел Он.

Пациент Зеро.

Мальчик.

На вид ему было не больше десяти. Худое, почти прозрачное тело, покрытое шрамами от рун. Его руки и ноги были разведены в стороны, словно он был распят на невидимом кресте. Но вместо гвоздей в его запястья и лодыжки входили толстые иглы капельниц, по которым текла не жидкость, а густая, фиолетовая тьма.

Его глаза были открыты. Но они не видели меня. Они видели Код. Бесконечные строки данных бежали по его роговице.

— Не подходи, — его голос прозвучал как шелест сухой бумаги. Губы не шевелились. — Ты нарушаешь стерильность.

— Я пришел не загрязнять, — я сделал шаг по зеркальному полу. Под моим ботинком отразился момент, когда мне отрезали палец в плену у бандитов. Боль кольнула фантомом, но я задавил её. — Я пришел выписать тебя.

Мальчик дернулся. Провода натянулись, как струны.

— Выписать? Нельзя. Если я уйду, Генератор остановится. Мир замерзнет. Моя боль… греет их.

— Тебе солгали, — я подошел вплотную.

Вблизи он выглядел еще страшнее. Его кожа была прозрачной, как пергамент. Под ней, вместо вен, светились схемы. Он был живой микросхемой, впаянной в материнскую плату вселенной.

— Кто тебе это сказал? — спросил я мягко. — Тот голос в голове? Пророк?

— Он — Защитник. Он построил Стены, чтобы мне не сделали больно снова. Империя… они резали меня. Они хотели знать, как я работаю. А Пророк… он просто хочет, чтобы я спал. Но я не могу спасть. Мне снятся их сны.

Он заплакал.

Слезы были черными. Они падали на зеркальный пол и прожигали его, как кислота.

— ЭТО НЕОБХОДИМО, — прогремел голос Пророка сверху. Своды шахты задрожали. — ЕГО СТРАДАНИЕ — ЭТО КОНСТАНТА. ФУНДАМЕНТ. НЕ ТРОГАЙ ЕГО, ХИРУРГ!

Сверху начали опускаться щупальца. Они хотели схватить меня, вышвырнуть из Ядра.

— Вольт! — крикнул я в пустоту. — Держи периметр! Дай мне десять секунд!

— [ПРОЦЕССОР ПЛАВИТСЯ, ДОК! НО Я ДЕРЖУ! ЖМИ!]

Я посмотрел на мальчика.

У меня не было магии, чтобы разорвать эти цепи. Здесь, в центре Изнанки, моя воля была ничтожна против вековой боли.

Но у меня было кое-что другое.

Контрабанда.

То, что я пронес через все барьеры.

Я сунул руку в карман своего ментального халата.

И достал Кристалл Отца.

Здесь, в этом мире, он выглядел не как черный камень.

Он выглядел как сгусток теплого, янтарного света.

Это была не магия. Это была Память. Чистая, дистиллированная эмоция любви отца к сыну, которую Граф Павел Кордо сохранил перед смертью. То, чего этот мальчик — Первый Маг, лабораторная крыса Империи — никогда не знал.