— Мне Ирина рассказывала, что в этом флигеле ее дед жил. Вы его тоже помните?

— Ну еще бы! — крякнул Иван Петрович и огладил бородку. — Разве ж такое забудешь.

— Какое такое? — Аглая присела на краешек стула.

Иван Петрович добавил пару ложек сахара в чай и стал медленно, по часовой стрелке, водить ложкой.

— Да что об этом говорить? Дело прошлое…

— А я страсть как люблю послушать о прошлом! Понимаете, Ира сказала, что он умер не в доме, мне бы не хотелось, чтобы мой сын жил там, где...

— Ладно, — старик уселся поудобнее, — расскажу тебе кое-что, так и быть. Случилось это, значит, по осени, лет восемь тому назад. Сентябрь в том году случился дождливый, но теплый. Грибов страсть сколько повылезало! Белые-то ящиками собирали, да что ящиками, машинами возили! Я уж дом купил, ремонтом занялся. Все сам, своими руками. Дом мой на второй улице, как от центральной площади вниз идти.

Аглая глянула в окно и проверила Тимофея. Мальчик сорвал огромный лопух и пытался насадить его на ветку в виде зонта.

«Надо обязательно купить игрушки…», — подумала она.

— Жена моя болела долго, скончалась. Дети выросли. Вот я сюда и переехал. Дед ихний, Новиковых, Александр Дмитриевич, человек был знающий, образованный, но... О покойниках, конечно, или хорошо, или никак, да только, получается, хорошего было не так уж много. Общались мы не то чтобы близко, как-то помог я ему с проводкой, потому что разбираюсь. Я тут заместо электрика в селе. А сплетни не люблю, так что поверить в то, что о нем рассказывали, изначально не мог.

Аглая повела бровями, потому что именно сплетнями они сейчас и занимались, но любопытство взяло верх. Иван Петрович откашлялся в кулак, а затем вдруг ни с того, ни с сего указал пальцем на ее щеку.

— У тебя откуда эдакое-то украшение?

— А это я об дверь ударилась, — вспыхнула Аглая.

— Об дверь, значит… Ну, тебе виднее, — усмехнулся старик. — Так о чем это я? А, ну вот, значит. Анна Николаевна, супруга его, всю жизнь работала фельдшерицей. А он, как бы тебе сказать, буйный был мужик. Выпить любил, а с тем делом и руки распускал. Пагубная страсть, сама понимаешь. Взять хоть Хемингуэя…

— Я в курсе про Хемингуэя, — кивнула Аглая. Невежливо, конечно, перебивать, но так они до вечера могут просидеть, вспоминая знаменитых алкоголиков. — Так что же с ним случилось, с новиковским дедом? Ира сказала, у него удар был.

— Ага. Нашли его в парке, рядом с фонтаном.

— Да ладно? — ужаснулась Аглая и снова посмотрела в окно. Час от часу не легче. Уж лучше бы не спрашивала!

— Вот так-то, да. Крепкий мужик был. Мог бы еще жить и жить. Но в последние полгода он вообще с катушек съехал, хлебал как не в себя.

Аглая отставила кружку и оперлась подбородком в кулак.

— Я слушаю, слушаю, Иван Петрович! Хотя теперь мне все понятно, водка до добра не доводит.

Старик скептически причмокнул:

— Оно, может, и так! Но есть одна странность... Я ведь про усадьбу тебе не просто так намекал.

— Ой, вот только не надо опять об этом!

— Ты слушай дальше, не перебивай. Пошел я, значит, к нему как-то, хотел на рыбалку пригласить. А он меня и на порог не пустил. Было это, как сейчас помню, за неделю, может, дней за десять до того, как с ним беда приключилась. Я ж как подумал? Будем на речку вместе ходить, балакать об жизни. У него, вишь, библиотека какая? — кивнул он в сторону книжных полок. — С умным-то человеком и поговорить приятно.

Аглая кивнула. Она уже обратила внимание на библиотеку, которая без должного внимания и ухода покрылась пылью. Чтобы привести все в порядок, ей придется потратить еще уйму времени, чтобы протереть каждый том.

— Ты видела, внизу у реки место хорошее, а дорога-то, почитай, мимо усадьбы идет, — продолжал Иван Петрович. — У самой деревни река измельчала. А здесь все как я люблю. Ну, стало быть, сунулся я к нему, все чин чинарем: пол-литра прихватил и батон сырокопченки. А он дверь открыл, смотрит на меня и спрашивает, чего, мол, надо? Ты зачем нам мешаешь? Я извинился. Говорю, прости, мол, великодушно, хотел наладить, так сказать, добрососедские отношения. Ежели что, могу в другой раз зайти. Он на меня зыркнул исподлобья-то и говорит: не приходи, она против будет. — Иван Петрович выгнул рот скобкой, выпятив подбородок.

— Что же в этом удивительного?

— Поперся я, значит, восвояси, - не обращая внимания на ее реплику, продолжил старик. — А когда мимо окон-то шел, возьми да глянь!

Аглая посмотрела на окно, а потом на Ивана Петровича.

— Стоит он посреди комнаты и разговаривает с кем-то, — негромко сказал тот. — Я сторонкой отклонился, чтобы посмотреть, что за новая хозяйка у него появилась при живой-то жене...

Аглая прикусила губу. Слушать рассказы про чужие измены было неприятно. Очень неприятно.