Я толкнул дверь в прихожую. Воздух пах щами и свежим хлебом. Из кухни на втором этаже доносились голоса.

Они не знают, что я только что вёл свою первую настоящую войну. Они увидят только грязь на одежде и, возможно, синяки. Но я-то знаю.

Я сделал последнее усилие, стряхнул с себя остатки слабости и шагнул внутрь. Моя походка была твёрдой. Взгляд — спокойным и прямым. Пусть они видят. Пусть гадают.

Война только началась. Но я только что доказал сам себе, что у меня есть оружие, чтобы её вести.

Дверь в прихожую дома Гороховых затворилась за мной с глухим стуком, отрезая от прохладной вечерней свободы. Внутри дома пахло простой едой, воском и тем особым запахом затхлого благополучия, который висел здесь всегда. На кухне что-то обсуждали, не громко, но довольно эмоционально.

Я застыл на мгновение, давая глазам привыкнуть к тусклому свету керосиновой лампы. Каждый мускул ныл, но больше всего пылала ключица, на которую обрушился удар Меньшикова. Хорошо хоть, лицо почти не задели. Небольшой синяк на скуле — мелочь.

Пока я снимал запачканный грязью и ржавчиной сюртук, из кухни вышла Фёкла, неся тазик с помоями. Увидев меня, она остановилась как вкопанная, и ее круглые глаза стали еще круглее.

— Батюшки-святы! Алексей Митрофаныч! Да на вас лица нет! И одёжа-то вся, да вы где-то упали, родной?

— Не совсем, Фёкла Петровна, — мой голос прозвучал немного хрипло, но я заставил его быть ровным. — Просто вечерняя Тула оказалась не слишком гостеприимной, а дороги в проулках не совсем ровные. Ничего страшного.

Я двинулся к лестнице, а Фёкла проводила меня взглядом, полным искренней, хоть и простоватой тревоги. Ещё один штрих к портрету — в этом доме я был для неё «несчастным барчуком», и сегодняшний вид лишь укреплял это убеждение.

Поднявшись на свой чердак, я щёлкнул замком. Только здесь, в своем убогом убежище, я позволил себе расслабиться. Вернее, сменить вид напряжения. Физическую боль на ментальное сосредоточение.

Зажег лампу. Оранжевый свет робко очертил знакомые контуры: кровать, стол, шкаф. Я подошёл к умывальнику и плеснул прохладной воды на лицо. Вода смыла пот и грязь, но не могла снять усталость. Я стоял, глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркале. Бледное лицо, небольшой тёмно-багровый синяк на скуле, запавшие глаза. Но в этих глазах горели не страх и отчаяние, а холодный, аналитический огонь.

Сейчас нужно было понять масштаб ущерба. Трястись от каждого движения уж точно не вариант.

Я медленно, стараясь не провоцировать боль, лёг на кровать. Дыхание было прерывистым, глубокий вдох отзывался резью в ключице. Закрыв глаза, я попытался отрешиться от ноющих сигналов тела. Если я могу чувствовать структуру металла, его усталость, его трещины… почему бы не попробовать с собственной костью? В конце концов, это тоже материя. Более сложная, организованная, но всё же материя.

Это была безумная идея. Но все мои удачные прорывы в этом мире начинались с совершенно безумных идей.

Я начал с дыхания. Выровнял его, войдя в медленный и размеренный ритм. Затем перенёс фокус внимания внутрь, на источник той самой ментальной силы, что оживляла солдатиков и заставляла дрожать гвозди. Я представил её не как сферу света, а как тонкий, упругий луч — скальпель сознания.

И повёл этим лучом вдоль ключицы, туда, где боль была острее всего.

Ощущения были смутными, размытыми. Это не было зрение. Скорее… тактильное эхо. Я чувствовал плотную, упругую структуру мышц, затем — твёрдую, живую поверхность кости. И на ней тончайшую линию-трещинку. Она была неглубокой, но именно она, подобно сколу на втулке тачки, вызывала эту острую боль при движении. Перелома не было. Была микротравма, которую организм залечил бы сам за неделю-другую. Но у меня не было этого времени, мне нужно здесь и сейчас.

Принцип я использовал тот же. Не чинить силой, не сращивать магией, чего я просто не умею, по крайней мере пока, а лишь уговорить, ускорить.

Я изменил характер импульса. Сделал его не острым и диагностическим, а тёплым, наполняющим, непрерывным. Я не представлял, как срастается кость — мои познания в биологии были слишком поверхностными для этого. Но я представлял себе общий принцип. Я направлял поток воли в ту самую трещину, не пытаясь её «склеить», а создавая идеальные условия для того, чтобы тело сделало это само, но в десятки раз быстрее. Я был не целителем, но катализатором.

Это требовало невероятной концентрации. В висках застучало, по телу проступил холодный пот. Я чувствовал, как едва начавшая восстанавливаться магическая сила уходит, словно вода в песок. Но я также чувствовал… отклик. Едва уловимый, на грани реальности. Словно где-то в глубине тканей что-то отозвалось на мой призыв, какие-то процессы заработали в ускоренном темпе.

Прошло, может быть, десять минут, может быть полчаса. Я не следил за временем. Когда я наконец пришёл в сознание и открыл глаза, то почувствовал себя выжатым, как лимон. Голова была снова тяжёлой и пустой, как после всех моих манипуляций в том переулке.