Третий, до этого стоявший в стороне и явно считавший происходящее развлечением, выпрямился, его ухмылка сменилась настороженностью. Теперь он смотрел на меня не как на дичь, а как на равного противника. Игра усложнилась.

Тишина стала еще оглушительнее. Я стоял, слегка склонившись в боевой стойке, которую на деле не использовал много лет, но которая была выгравирована в мышечной памяти моего прошлого «я». В кармане ожидали своего часа гладкий камень и холодный, шершавый гвоздь.

Меньшиков смотрел на меня уже без тени насмешки. В его глазах загорелся неподдельный, звериный интерес. Он понял, что я не просто щенок, которого можно затравить.

— Интересно, — прошипел он. — Очень интересно…

И в этот момент его второй спутник, стоявший и до этого сохранявший спокойствие, рванулся ко мне сбоку. Да и сам Меньшиков, сбросив с себя пальто и бесцеремонно швырнув его в сторону, пошёл в лобовую атаку. Игра в кошки-мышки была окончена. Началась настоящая схватка.

Время словно замедлилось. Мозг, отбросив всю шелуху, работал с расчётливой, почти машинной эффективностью. Двое. С разных сторон. Тощий — слева, быстрый. Меньшиков — по центру, с размаху. Не блокировать — слишком разная масса, лучше уворачиваться.

Третий, тот, что упал в лужу, только начинал подниматься, отплёвываясь от грязи. Теперь против меня снова будет трое, и двое из них двигались синхронно.

Широкий медленно шёл на захват, рассчитывая зажать меня в свои медвежьи объятия. Второй спутник, тот, что пошустрее, заходил с другого фланга, пытаясь отрезать мне пути отступления. Я позволил ему приблизиться на полшага, затем резко присел и развернулся на пятке, пропуская его мощные руки мимо своего виска. Вращаясь, я локтем с силой вогнал ему в ребра — не чтобы сломать, а чтобы вывести из равновесия и выбить воздух. Он тяжело ахнул и отпрянул в сторону. Но не упал, крепкий, зараза.

И в этот миг я почувствовал, как воздух рассекается справа. Меньшиков. Он не просто бил — он рубил ребром ладони, целясь в шею. Удар был стремительным и смертельно опасным. Мне удалось отклониться, но не до конца. Раскалённая игла боли вонзилась мне в ключицу, отдавая в зубы. Я отлетел к закопчённой стене склада, и весь воздух с силой вырвался из лёгких. Голова от боли словно взорвалась в висках.

Так. Грубая сила — не вариант. Они сильнее, и их трое. Хотя и двоих не удержать.

Я, тяжело дыша, прислонился к холодному кирпичу. По лицу стекала струйка пота, смешиваясь с дорожной пылью. Парни снова смыкались, и в их глазах я видел уже не просто желание побить, а холодную решимость сделать это основательно, сломать меня. Мысль о том, что все мои планы, все знания, весь этот хрупкий путь к могуществу могут оборваться здесь, в вонючем переулке, от рук упитанных недорослей, вызвала у меня чёрную, бездонную ярость. Она заполнила меня, выжигая все прочие чувства дотла.

И в этой ярости родилось решение. Я не мог победить их мускулами. Но у меня было другое оружие. Материя и воля.

Пока они переглядывались, решая, кто будет добивать, моя левая рука снова сжала в кармане гвоздь. Не камень — он был слишком прост, слишком монолитен. А вот гвоздь, ржавый, шершавый, но уже откликнувшийся утром. Я не пытался заставить его двигаться. Вместо этого, я вложил в него всю свою сконцентрированную злобу, всю боль от удара, всю волю к сопротивлению. Я представил его не куском железа, а острием, иглой, жалом. И послал не команду, а один-единственный, точечный, режущий импульс: «БОЛЬ!».

На долю секунды мир сузился до ржавого острия. Я почувствовал, как нечто — не сила, а скорее воля, выжатая из самых глубин моего существа, тонкой, невидимой нитью перетекла из моих пальцев в холодный металл. В висках застучало, в глазах слегка потемнело. Цена даже за такой крошечный акт воздействия была ощутимой.

Я не бросил его в противника. Это как раз было бы бесполезно. Вместо этого, я резко выдернул руку из кармана и, делая вид, что отталкиваюсь от стены, швырнул гвоздь под ноги наступающему широкому. Железка упала в грязь, никем не замеченная.

Широкий, уже почти оправившийся и частично стряхнувший с себя грязь, с презрительной усмешкой сделал следующий шаг. И наступил на гвоздь ботинком.

Эффект превзошел ожидания. Он не просто вскрикнул от неожиданности. Он завизжал — высоко, по-бабьи, и отскочил, хватаясь за ногу, будто его укусила гадюка. Гвоздь, казалось, не мог бы пробить подошву. Но мой ментальный укол, резонируя с металлом, был воспринят его нервной системой как внезапный, пронизывающий удар тока, острейшую рану, входящую глубоко в плоть. Он не понимал, что произошло. Он лишь чувствовал дикую, необъяснимую боль.

— Что ты, чёрт тебя побери, сделал? — просипел подранок, с ужасом глядя на свою ногу, словно из неё торчало ржавое остриё, но оно так и валялось в грязи и на нём не было ни кровинки.

Меньшиков на мгновение замер, его уверенность дала трещину. Он не видел никакого оружия. Только гвоздь в грязи. Но реакция его бойца была слишком настоящей.

— Что это было? Ты… что, стрелял?! — Меньшиков на мгновение отступил, его взгляд лихорадочно забегал по окружающим крышам, ища несуществующего стрелка.