Сказать, что это зрелище тревожит, — ничего не сказать. В её движениях нет никакой логики, в походке — никакой цели. Она просто существует в этом пространстве, час за часом, день за днём.

И пока я стою и смотрю на неё, меня охватывает странное, леденящее душу узнавание. Я вижу в ней себя. Это же я бесцельно брожу по своим пустым коридорам с сердцем, налитым свинцом. Это мой собственный призрак.

День за днём моя жена, от которой я сам же отказался, плачет на ходу, вытирая слёзы пачкой бумажных салфеток, которую она носит в кармане халата.

В полном, абсолютном, выбранном мною для неё одиночестве.

День. За. Днём.

Чувство вины сжимает моё горло железной хваткой, перекрывая дыхание. Чёртова, всепоглощающая вина, которую я ношу в себе каждый день за то, что отослал её, за то, как я это сделал, за то, что обрёк её на эту жизнь в изоляции. Даже если я был убеждён, что поступаю для неё лучше — это решение до сих пор жжёт меня изнутри, как неостывший шлак.

— Ускорь, — хрипло говорю я, заставляя себя не отводить взгляд от женщины, ради которой когда-то опускался на одно колено, держа в руках кольцо и призрачные надежды.

И внезапно все экраны разом гаснут, погружая комнату в полумрак, нарушаемый лишь тусклой подсветкой приборов.

— Что за чёрт?

Киллиан щёлкает мышью, проверяет соединения, откатывает запись назад и снова щёлкает. Ничего. Он оглядывается через плечо, его брови сведены в одну тёмную, озабоченную линию.

— Камеры отключились.

— Отключились? — я яростно трясу головой, отказываясь верить. — Не может быть. Они задублированы и запрограммированы на немедленное оповещение при любом сбое. Почему, блять, не сработала сигнализация? Почему мы не получили ни одного предупреждения? Киллиан, какого…

— Не знаю, босс. Стоп. Дыши. Я вижу это впервые, так же, как и ты. Я во всём разберусь. Когда в последний раз обслуживали систему?

Я просто моргаю. Мое молчание — уже ответ.

Он кивает, понимающе, затем прищуривается и наводит курсор на временную метку в углу последнего кадра. — Камеры отключились в 2:16 ночи. Два дня назад.

Два дня. Кто-то похитил мою жену два дня назад, и мы, со всей нашей паранойей и техникой, даже не почуяли угрозы.

Киллиан откидывается в кресле и потирает подбородок, его взгляд становится расчётливым. — В письме не просят денег. Значит, не выкуп. Они просто хотят встречи… А что, если это просто ловушка?

— Чтобы убить меня?

— Именно.

— Не переживай, ты в завещании значишься.

— Фух, — он изображает, как вытирает пот со лба, но его глаза остаются холодными и острыми. — Есть предположения, кто это может быть?

Список людей, которые жаждут моей смерти или, как минимум, мести, бесконечен. Киллиан знает это лучше всех.

Моя компания, «Астор Стоун Инк.», официально является частным детективным агентством с мировым охватом.

Только вот это — ложь. Легенда, призванная прикрыть тот факт, что на самом деле мы — тайный подрядчик правительства США. Мы выполняем милитаризированные операции на территории страны и за рубежом, те самые, которые официальные лица не могут или не хотят выполнять из-за бюрократии, законов или страха перед скандалом.

Я руковожу командой отборных наёмников, которым приказано делать грязную работу. Если коротко, мы — высокооплачиваемые убийцы с дипломатическим иммунитетом и гарантией полного отказа, если что-то пойдёт не так.

Я сбился со счёта, сколько миссий курировал, скольким людям отдал приказ умереть и скольких убил своими руками. Сколько оставил после себя врагов, их друзей, их семьи, жаждущих крови. Как я и сказал — список бесконечен.

Я хрущу костяшками пальцев, чувствуя, как адреналин начинает вытеснять онемение. — Что ж, есть только один способ выяснить, кто стоит за этим, верно? Лас-Вегас, вот и мы. Звони Аллану, пусть готовит самолёт. Вылетаем на рассвете.

— О, значит, мы вылетаем на рассвете? — Киллиан складывает пальцы пистолетом и целится мне в лицо, пытаясь вернуть в ситуацию хоть каплю своего чёрного юмора.

— Почему для тебя всё должно быть шуткой?

— Потому что ты, чёрт возьми, слишком напряжён, Астор. Я бы давно выбросился из окна, если бы не давал себе передышки хоть иногда.

Я воздерживаюсь от десятка едких ответов, потому что он прав. Я — ужасный собеседник, я это знаю. У меня в арсенале одна эмоция — угрюмость. Чёрт, я и сам полтора часа назад не хотел находиться рядом с самим собой.

— Кстати, что это за «Подземелье»? — спрашивает он, возвращаясь к делу. — В письме указано встретиться там.

— Эксклюзивный клуб под самой Стрип. Азартные игры, стриптиз, ресторан со звёздами Мишлен, потайные комнаты, любые наркотики в любой форме. Ну, знаешь, типичное место для непринуждённого отдыха простых трудяг.

— Ты сказал, под Стрип?

— Да, в буквальном смысле под землёй. Попасть туда можно только по приглашению. Есть потайной вход и всё такое, прямо как в плохом шпионском боевике. О нём знают очень немногие.