Это привлекает моё внимание. — На какой приём?

— К врачу. Твоя бессонница становится патологической. Я беспокоюсь о тебе, мистер Стоун.

— Не стоит.

— Кто-то должен беспокоиться, и по причинам, которые мне до сих пор не ясны, боги избрали для этой задачи именно меня.

— Да? А ты уверена, что это не как-то связано с невероятно щедрой зарплатой, которую я еженедельно перевожу на твой счёт?

Она тяжело вздыхает, на мгновение лишившись дара речи от разочарования — этот вздох говорит больше, чем любая тирада.

— Так что оставь меня в покое, — мысленно добавляю я про себя. «Когда-нибудь она всё-таки оставит», — напоминаю я себе, потому что все они рано или поздно уходят — так или иначе.

— Я также записала тебя на приём к психотерапевту.

— Что?

— К консультанту по работе с горем. Она специализируется на потере близких… в частности, детей.

Я смотрю на свою помощницу, и чувствую, как горячая, густая волна крови приливает к шее, к вискам, сжимая горло.

— Прошло пять лет, мистер Стоун. Если ты не найдёшь способ прожить эту травму, она найдёт способ прожить тебя. И тогда рана никогда не затянется. Пришло время. Тебе нужно управлять империей. Твоя мать хотела бы…

— Хватит! — мои слова, резкие и громкие, эхом разносится по просторному кабинету и дальше, в коридор.

И словно вызванный этим взрывом из самых глубин ада, в комнату стремительно входит Киллиан — он совершенно игнорирует мою детскую, несвойственную мне вспышку. Или, что более вероятно, он уже давно к ним привык.

Я развожу руками в театральном жесте раздражения. — Боже правый! Сейчас час ночи. Какого чёрта вы все ещё не спите?

Киллиан, как всегда, безупречно собран — на нём тот же тёмный костюм, что и несколько часов назад во время нашей встречи у особняка. Но теперь верхняя пуговица рубашки расстёгнута, а рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья, покрытые паутиной старых шрамов и татуировок.

Он мог бы сойти за респектабельного бизнесмена, финансиста или адвоката, если бы не эти метки на коже, не его криминальное прошлое и не та лёгкость, с которой он мог убить человека одним точным движением большого пальца.

Хотя Киллиан много лет назад официально вышел из игры простого наёмника и перешёл работать исключительно под моим началом, в нём по-прежнему живёт и дышит жажда борьбы, почти животная потребность в действии. Старая поговорка права: можно вытащить солдата из войны, но войну из солдата — никогда.

Возможно, это ему в первую очередь нужна терапия.

— Не хочу прерывать вашу милую семейную ссору, — насмешливо бросает он, — но у нас возникла ситуация.

Я прищуриваюсь, переведя взгляд с Пришны на него. — Тебе пора идти в свою комнату, При.

Тяжело, с подчёркнутым неодобрением вздохнув, она разворачивается и исчезает в тенистом коридоре, оставляя за собой почти осязаемый шлейф обиды и досады.

Киллиан ждёт, пока звук её шагов не затихнет, затем закрывает тяжёлую дверь кабинета и поворачивает ключ, с лёгким щелчком запирая её изнутри.

Три

Астор

— Что происходит?

Киллиан не отвечает — вместо этого он нажимает скрытую кнопку на моём столе, и с лёгким шелестом массивные звуконепроницаемые шторы начинают опускаться, отрезая нас от ночного города и обеспечивая абсолютную конфиденциальность.

Значит, случилось что-то серьёзное. Что-то, что не должно быть услышано даже стенами.

— Включи свои мониторы, — его голос лишён обычной насмешливой нотки, он плоский и жёсткий, как стальная пластина.

Он присоединяется ко мне за массивным дубовым столом, уставленным экранами, но мы не садимся — стоим, как два солдата перед картой перед решающей битвой.

— Теперь открой свой личный почтовый ящик.

У Киллиана есть доступ абсолютно ко всему в моей жизни — каждое письмо, каждый текст, каждый входящий и исходящий звонок проходят через его фильтр, прежде чем попасть ко мне. Я доверяю этому человеку свою жизнь — в буквальном смысле. И я ни разу не пожалел об этом.

— Вот, — его палец, обведённый татуировкой, указывает на письмо без темы в самом верху списка. Отправитель — бессмысленный набор символов. — Открой его.

Я кликаю.

На центральном экране, в высоком разрешении, всплывает фотография.

На ней — лицо бледной, потрясающе, почти болезненно красивой блондинки.

У женщины во рту кляп из чёрной ткани, её щёки мокры от слёз, которые размазали тушь по всей нижней части глаз, создавая эффект грязных, траурных теней. Из левой ноздри тонкой, тёмной струйкой стекает кровь, она собралась на сильно распухшей, рассечённой верхней губе и застыла там, как кричащий акцент.

На ней надета та самая белая, просторная ночная рубашка. Она привязана к металлическому стулу верёвками, впивающимися в её худые запястья. И она смотрит прямо в камеру.