Только внутри.

Было время, когда эта эмоциональная отстранённость, эти обрывки бесплотных воспоминаний и это бессмысленное, ритуальное самоповреждение пугали меня — честно говоря, какое-то время я всерьёз думал, что схожу с ума. Что жизнь, построенная на монетизации смерти, наконец предъявила свой счёт, и расплата — это распад собственного сознания.

Но дни складывались в месяцы, а месяцы — в годы, и я постепенно принял этот внутренний холод как неизбежность, как хроническое заболевание, с которым приходится существовать.

Я отдаю себе полный отчёт в том, что однажды безумие станет окончательным и тотальным — что призраки прошлого, наконец, настигнут меня, сомкнут свои ледяные пальцы на моём горле — точно так же, как эти потоки дождя смыкаются на стекле — и утянут в заранее уготованную мне бездну. И когда это случится, все деньги, скопленные за эту жизнь — все эти дома, машины, самолёты, яхты, одежда, бесценные безделушки и эксклюзивные безделушки — не будут иметь ровным счётом никакого значения. Меня будут судить исключительно по решениям, которые я принимал, пока топтал эту грешную землю.

Разве не прекрасная, не отрезвляющая мысль?

Я замираю на пороге библиотеки — я люблю эту комнату. Люблю запах выдержанной кожи диванов, затхлый, сладковатый аромат старых бумажных страниц. Люблю золотые инкрустации на барочной тележке для напитков, тяжёлые хрустальные графины. Люблю это тусклое, тёплое освещение и плотные, красные бархатные шторы, которые не пропускают ни единого луча дневного света. Библиотеки есть во всех моих домах, и каждая — точная, до мелочей воспроизведённая копия предыдущей.

Я провожу подушечками пальцев по корешкам книг, читая золотые тиснёные названия — большинство из них первые издания, стоящие дороже, чем автомобили, на которых ездят те, кого принято называть «благополучными» людьми.

Все эти вещи. У меня так много всего. И всё же я не счастлив — я даже не помню, что это слово на самом деле означает.

Смирившись с ещё одной бесплодной ночью, я засовываю руки в карманы и направляюсь в свой кабинет, чтобы хотя бы проверить электронную почту — быть может, там найдётся контракт, требующий срочного внимания, способный на несколько часов занять чем-то полезным этот вакуум.

— Мистер Стоун, — из дверного проёма раздаётся низкий, страстный, полный немого укора голос Пришны.

Не оборачиваясь и не сбавляя шага, я лишь слегка киваю в знак того, что узнал свою помощницу — мне не нужно оборачиваться, чтобы знать, что на ней надет тот же самый, вечно один и тот же, скромный халат в мелкий цветочек, что и всегда.

Чтобы знать, что на её ногах — стоптанные кремовые тапочки, а её длинные, тщательно заплетённые в косу волосы, уже тронутые серебристой сединой, собраны в тугой пучок на макушке.

Чтобы знать, что её карамельная кожа сегодня особенно бледна от хронического недосыпа, а на сильном, с резкими скулами лице застыло выражение глубокого, почти материнского недовольства.

В её руках обязательно будет поднос из чистого серебра с фарфоровой чайной парой, наполненной отваром из ромашки — а рядом, на маленькой тарелочке, лежит тёплая традиционная индийская сладость, внешне напоминающая пончик, но не имеющая с ним ничего общего по вкусу — поверьте мне в этом.

Тот же поднос, та же чашка, тот же чай, та же странная сладость, тот же укоряющий взгляд.

Каждый чёртов вечер.

— Тебе давно пора спать, — говорит она, хмурясь ещё сильнее и ставя поднос на край моего столка с таким видом, будто водружает трофей.

Хотя Пришна — или просто При — моложе меня всего на три года, а мне уже сорок восемь, она упорно ведёт себя как моя мать, или, точнее, как строгая гувернантка, оставшаяся со мной с тех самых пор, когда я ещё мог быть кем-то иным.

Вздохнув, я поднимаю взгляд и встречаюсь с её золотистыми, по-кошачьи раскосыми глазами, сейчас напряжёнными и пылающими, как песчаная буря в пустыне.

— Я вижу, ты снова бродишь без цели, — констатирует она, без всякой надобности произнося вслух то, что и так очевидно.

Это стало нашим ночным ритуалом — я бесцельно слоняюсь по дому, пока, наконец, Пришне не надоедает это наблюдать, и она не является с чаем, который я никогда не выпью, и с едой, которую я никогда не съем. Это продолжается так долго, что я начинаю подозревать — эта нелепая церемония нужна и успокаивает больше её саму, чем меня.

— Я записала тебя на приём, — заявляет она, и в её голосе звучат ноты окончательности.