Мне совершенно не нравился такой жестокий Бог, который выгнал Адама из его сада. Ведь раз так, то, может, он и нас в один прекрасный день выгонит, куда нам тогда деваться? И я переставал слушать пана Абрама и поворачивался к пану Леону, который только того и ждал: Бог создал человека! Слепой и хромой, тоже мне история! Он сдвигал свои кустистые брови и сурово смотрел на меня, а я, хотя обычно мне при виде пана Леона хотелось смеяться, боялся с ним спорить, когда он с грозным видом говорил о Боге. Бог создал человека… А кто создал Бога? Не знаешь? Я не знал. Пан Абрам, видимо, тоже не знал, иначе наверняка сумел бы мне объяснить и начал свою повесть с начала, то есть с того момента, когда кто-то создал Бога, который потом придумал небо и землю, деревья, цветы, зверей и, наконец, Адама и его жену. Я тоже не знаю, радовался пан Леон. Не знаю, потому что Бога не существует! Сперва я этого не понимал и поэтому спросил своего учителя: ребе, а откуда взялся Бог, было ли что-то раньше? Другой Бог, больше нашего?

Я слушал пана Леона. И представлял какого-то большего Бога, который создал этого, который потом создал небо и землю, слепил его из глины, как этот, наш, слепил первого человека. Но кто создал того, большего, Бога? Бог, который еще больше и сильнее? А он был первым или, может, существовала бесконечно длинная череда Творцов, стоявших друг за другом, и каждый предыдущий был больше и сильнее следующего?

Когда я принимался задавать подобные вопросы, пан Абрам ничего не отвечал, а пан Леон только недовольно махал рукой. Дело в том, что пан Леон не любил говорить хорошо о Господе, поскольку, когда он тогда спросил о нем своего учителя в хедере, реб Пинкус Менахем так разволновался, что выгнал маленького пана Леона с урока, а потом отец пана Леона выдрал его за грех и позор, который тот навлек на их набожный дом. Еще несколько лет пан Леон спорил с Богом, ибо ему, несмотря ни на что, все же очень хотелось как-то объяснить существование Бога, но когда отец, обнаружив у него книгу Спинозы, выпорол пана Леона розгами и выгнал из дому, тот решил, что в его случае Господь повел себя недостойно. Ведь пан Леон столько времени и сил посвятил размышлениям о божественной сущности, а Господь молчал и даже пальцем не пошевелил, чтобы защитить его. Вот так пан Леон обиделся на Господа Бога. Но к тому моменту, когда я познакомился с паном Леоном, он уже разлюбил Спинозу и утверждал, что верить нужно исключительно ученым, которые давно выяснили, каким образом создавался мир, и доказали совершенно достоверно, что никакого Бога в нем нет.

Пан Абрам молчал, а повеселевший пан Леон начинал свою лекцию о звездах. Он разворачивал передо мной на скамейке большое полотнище газеты и мягким карандашом рисовал точки, кружки и линии, которые расходились в разные стороны, порой пересекались, а иной раз мчались наперегонки, образуя неразборчивые иероглифы, с множеством размашистых зигзагов и переплетенных петелек. Издали это напоминало шершавые бородавки, украшавшие смуглое лицо пана Леона. Вот наша планетарная система — он хлопал ладонью по центру страницы и надувался от гордости, видимо, при мысли, что создание Вселенной — также и его заслуга. Я пытался разобраться в этих ученых каракулях, и порой мне даже казалось, что в клубках линий я вижу светлую точку нашего Солнца и шарики планет, блуждающих вокруг него по яйцевидным орбитам. Но картинка быстро теряла четкость, небесные тела и их траектории, столь ловко вычерченные паном Леоном, исчезали где-то между строк, терялись там и гасли, словно кусочки выгоревшего шлака. Ничуть не смущаясь этим, пан Леон продолжал урок. Он выкладывал на земле орехи и дикие яблоки, соединяя их палочками в созвездия Большой и Малой Медведиц. А рядом немедленно творил новые: созвездие Кассиопеи из пяти крупных шишек и раскидистого Ориона, чей пояс сиял кистями перезревшей рябины. И не успевал я оглянуться, как сад превращался в небеса, на фоне которых мчались вперед, средь туманностей клевера, кометы и метеоры из косточек черешни и кусочков шерсти. Шарики одуванчиков щедро осыпали их звездной пылью, а космический ветер нес его частички дальше, к кучам сухих листьев у забора, на самый край галактики.

В те времена Вселенная была перед нами открыта, и мы с паном Леоном навещали самые дальние ее закоулки, присаживаясь по мере надобности на какую-нибудь не слишком горячую звезду — перевести дух. А поздней ночью, вооружившись телескопом, который пан Леон искусно соорудил из тубуса, устраивались на одном из верхних балконов, чтобы наблюдать чудеса природы. И ничто нас не пугало, даже выстроившиеся в ряд планеты нашей системы, что якобы предвещало — так твердили на Земле — грядущие катастрофы и несчастья, каких нам еще не доводилось переживать. В ту пору мы уподоблялись ученым из рассказов пана Леона, по движению одного скалистого обломка на небосклоне способным судить о дальнейшей судьбе всего космоса, и даже, возможно, определить приближение его конца.

Вот видишь, не требуется никакой Бог, чтобы узнать все это! Пан Леон радовался, как ребенок. Разве спутники обнаружили в космосе Бога, разве Гагарин его видел? Нет! А ведь оттуда, говорят, видно лучше всего! Лучше всего! Потому что на Земле-то он прячется, так ловко, что даже величайшие умы не в силах ничего отыскать. Даже при помощи электронного микроскопа! Он громко смеялся и начинал все сначала: что сперва был большой шар материи, который расширился до гигантских размеров, чтобы внутри уместились мы все — я, бабушка, пан Абрам и пан Леон. И те, кто живет далеко от нас, в других городах или жил давным-давно, в далекой галактике. И те существа, которые появятся на окраинах космоса, когда нас тут уже давно не будет, когда наша Земля и все, что на ней создано, перестанет существовать.

Я вглядывался в черноту неба, а оно лежало передо мной, как на ладони, и я спрашивал пана Леона: «А за ним, дальше, что-нибудь есть? Еще одно небо? А потом еще? А что значит, что Вселенная вечна, что она не имеет ни конца, ни начала?» Я не мог уразуметь его слова и чувствовал, что от всех них у меня кружится голова. Бесконечность вечной материальной Вселенной, о которой пан Леон рассказывал с такой страстью, была столь же непостижима, как истории пана Абрама о Господе Боге. И я с ужасом понимал, что никогда как следует их не пойму.

Порой случалось и так, что, когда они разговаривали о Боге и о мире, пан Леон смотрел на пана Абрама косо, а пан Абрам так упорствовал, что на лбу у него становился виден пучок вен.

Они напоминали воробья и галку. Дискуссия о началах мира, видимо, наводила их на мысль о совершенно других, более мрачных делах. В такие мгновения они забывали о моем присутствии, а я ощущал возникшее между ними напряжение и понимал, что все эти вопросы значат для них куда больше, чем можно было судить по шуткам, которыми они перемежали свои тирады. Словно их истории — о деревьях, птицах и звездах, сияющих на ночном небосклоне, — имели второе, скрытое от меня дно. Все это витало между словами, в безмолвном и разреженном воздухе.

А когда туман рассеивался, они снова брали меня за руки, и мы шли через сад, я в центре, они по бокам, закутавшись в осенние пальто. И пан Абрам стучал посохом по вскопанной земле, так что комья летели во все стороны. И ходили мы от террасы до самого конца сада, до железнодорожных путей, где когда-то, на самом дне моей памяти, росли кусты сочной ежевики. И пан Абрам велел мне называть все, что росло в саду. Я распознавал растения по форме листьев, но пан Абрам велел придумать для каждого имя, которое будем знать только мы трое. И больше никто, даже бабушка или пани Теча. Секретные имена цветов и грибов. И если мы о ком-то из них забудем или когда умрем и уже ничего не будем помнить, то никто не разгадает их истинного звучания и они попадут на склад пропавших имен, разделив судьбу множества тех, что были даны до нас.