— Вы видели? — спросил он с вызовом.

Директор затыкал щели в высоких окнах. Он не заметил пана Леона.

— Черт! Все поломано. Ни одного прямого гвоздя в этом доме не найдешь.

— Вы не видели? — не отступал пан Леон.

Директор дома отдыха вздрогнул, словно на нос ему села пчела.

— Что видел? Я ничего не видел и ничего не хочу видеть. Господи, дай мне только теплый угол и оставь меня там, в тишине и покое. И чтобы никаких ссор!

— Ссоры — наше фирменное блюдо, — заметил пан Абрам. — Разве не ссорились мы в пустыне? Ежеминутно и ежесекундно! Это плохо, то плохо, еда невкусная, соседи плохие, родственники не такие, как надо.

Тогда было из-за чего ссориться. Наши скитания только начинались. А теперь, когда они едва не закончились? Как после этого ссориться? Есть ли теперь в этом хоть какой-то смысл? А может, пан Абрам с паном Леоном завершили наш исход? Последние спорщики из тех краев. Их повествование, исполненное бодрости и внутренней энергии, которую они уже не сумели нам передать, целиком потратив ее на собственное выживание, упорное цепляние за жизнь. Остались их следы на дюнах, среди можжевельника, сосен, рябин, на мостовой и под ней, меж комьев земли.

— Ну и пожалуйста! — не уступал пан Леон, вызывающе поглядывая на пана Абрама. — Так, значит, не скажете, к чему он клонит?

Директор старался не обращать на него внимания. Он молча и тщательно укладывал скатанные в рулоны одеяла, чтобы не дуло из щелей. Несмотря на его усилия, туман продолжал заползать внутрь.

— Отвратительное лето в этом году, — заявил он.

— Было хоть раз так, чтобы он не назвал лето отвратительным? — отозвалась из своего угла пани Теча.

— До войны, до войны было, — уточнила пани Гриншайн.

— Мне кажется, до войны его тут еще не было… — задумалась пани Маля. — Откуда ему было взяться? Слишком молод.

Директор тихо заворчал, словно хотел вступиться за самого себя, но тут же отказался от этой идеи.

— Один черт. Был, не был. Не здесь, так в другом месте.

— Еврейский оптимист, — добавил пан Хаим. — Скажите, а когда будет лучше? Когда? Уже было!

— Старая шутка! — заметила пани Теча. — А у него никогда не было лучше. Правда, директор?

— М-м-м, — донеслось с пола равнодушное мычание.

— Вот именно, — подвел итог пан Хаим. — Наш директор, подобно Моше Рабейну, переводит нас через тяжкие времена, кормит, поит. И один как перст спорит за нас с Господом.

Картина в альбоме доктора Кана. Моисей препирается с Богом. Два крепких бородатых старика. Создатель стоит, очень прямой, руки подняты в жесте напоминания. Моисей, Моисей! А Моисей чуть сгорблен, оперся на суковатую палку, еще без своих скрижалей, которые даровал ему Господь на горе Синай, чтобы все мы знали, что нельзя убивать. Смотрит исподлобья. Недоверчиво. Вот я пред тобой. Разве Бог не мог указать на кого-то другого? Неужели не нашлось бы кого-нибудь взамен? А что, если я откажусь? Обойдется ли тем, что Бог рассердится, ниспошлет одну или даже целых три бури с громом и молниями, а потом оставит нас в покое и разрешит уйти? И кто-нибудь другой станет избранным народом.

Быть может, вся история покатилась бы иначе? И мы, последние, не сидели бы здесь, в клубе. Пан Хаим, доктор Кан и пан Абрам. И пани Теча с бабушкой рассказывали бы другие истории и пели другие песенки. И никому бы не пришлось бежать от царя в Америку и от гитлеровцев в Узбекистан. И тетка Груня, может, не погибла бы во Львове, а дедушку не убили на войне против фашизма. И только пан Леон с паном Бялером, наверное, все так же хотели бы делать свою революцию и ругались с Господом, если не с нашим еврейским, то с каким-нибудь другим, и назло своим отцам не садились бы за пятничный ужин. А может, им бы это и в голову не пришло?

— Не спорю, — парировал директор. Он подоткнул под окна все запасные одеяла. Встал, выпрямил спину и колени. — А кто я такой, чтобы спорить? Горбачусь тут с утра до ночи, а потом еще вторую смену, с ночи до утра…

Итак, вот я. Освящаю имя. Подобно тем, что были до меня, и тем, что придут сразу после, если придут. Ведь сколько евреев вышло из Египта? Каждый третий! А остальные? Остальные сгинули. Пан Хаим объяснял, что всегда и везде нас оставалось меньшинство. Пан Хаим щелкал пальцами. Он умел делать это одновременно правой и левой рукой и когда-то собирался научить меня этому фокусу. Растворились, словно кусочек сахара в чайнике. А может, им повезло? Что они не узнали ярма Божьего проклятия и умерли седыми, насытившись своими днями? Ведь где-то живут их дети и правнуки внуков их внуков, уже больше сотни поколений, а может, и больше, живут, здоровые и счастливые, радуются сытым годам и печалятся, когда их терзает голод, и заполоняют землю многочисленным потомством, как Господь обещал Аврааму, уговаривая начать то скитание.

— Вы преувеличиваете. — Пан Абрам демонстративно провел рукой по столешнице карточного столика и показал грязную ладонь. — Чисто еврейское преувеличение. Скажете, вы еще и пол драите?

Директор притворился, что не расслышал.

— …когда мне разговаривать с Богом? — жалел он себя. — Вот скажите, посмотрите на Него: создал мир, а теперь отдыхает сложа руки. Согласитесь, что шесть дней — не такой уж большой труд. И что? Это и есть вся работа? Любой еврейский бедняк хотел бы так в жизни наработаться. Наш Господь — вроде Ротшильда. Открыл банк, а теперь другим приходится приумножать его богатство.