Одни сплошные старые злыдни. Пан Леон, устраивавший ночному сторожу скандал, если тот что-то недосмотрел. Шумный и склочный мир дядей и теток. Повсюду гомон и гвалт, бесконечные споры за пирожными и кофе. Словно им больше нечем было заняться, кроме как пытаться своей пустой болтовней заново вылепить форму этого лучшего из миров. Я уже почти не слышу их слов, не различаю во тьме голосов, которые сливаются в единый поток, пульсирующий внутри головы. Как не умею удержать в памяти их имена, не в силах распознать лица, которые уже почти не вижу и которые порой кажутся очертанием одного и того же образа, отпечатком одной и той же маски.

Из соседнего помещения послышался звон посуды. Металлический предмет, вероятно крышка, с грохотом скатился на пол, мгновение вибрировал, издавая неприятный звук, затем замер в неподвижности.

— Проклятье! — Судя по голосу, директор был действительно не в настроении.

— Что-то случилось? — забеспокоилась пани Маля.

Заскрипел деревянный прилавок. Директор просунул голову в окошко.

— Ничего-ничего, — успокоил он старушку и скрылся.

И тут же появился в дверях с тремя фаянсовыми кружками, жестянкой с чаем и коробкой бисквитов.

— Все в порядке.

Он симметрично расставил кружки, насыпал чай и залил кипятком.

— Ну вот, как в приличном отеле, — похвалил сам себя директор, и на лице появилась широкая улыбка. Но тут же выражение его снова стало кислым. Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Черт, сахар забыл взять.

— Не беспокойтесь, будем пить впридумку, — утешила его пани Маля. — Как в России.

Постоянные рассказы о России. И о нищете военных лет в Узбекистане, где чай с сахаром пили тремя способами. Вприкуску, когда все облизывали один кусочек, который окунали в кувшин с горячим чаем. Вприглядку, если кусочек сахара был слишком мал, чтобы почувствовать вкус, так что лучше смотреть, как он лежит посреди стола. А когда и того не было — то впридумку. Этот третий способ бабушка с дедушкой использовали чаще всего. Они привезли оттуда любовь к самоварам, хотя кто там, на берегах Сырдарьи, думал тогда о самоваре. Потом они стояли в гостиных: латунные, пузатые и бесполезные. Наш надо было топить углем, у дяди Моти был электрический. Воспоминания о давних временах, о родине мирового пролетариата и о Ташкенте, городе хлеба и гнилых абрикосов, которые бабушка собирала на обочине шоссе, когда никто не видел. Бесконечные истории про нищету, когда я не хотел доедать. Проверенный способ морального шантажа. Хорошее пальто, выменянное на жестянку простокваши. И баранки на веревочке, бублички, твердые, как камень, которые бабушка где-то раздобыла для мамы и которые, упав на каменный пол, рассыпались в мелкую крошку, так что уж и собирать было нечего.

Директор вздохнул и поднес кружку к губам. Некоторое время прихлебывал чай. Потом снова пристально поглядел на меня, как тогда в кабинете.

— Ну что, нашли вы свою комнату? — пожелал он убедиться.

— Да, там, на втором этаже, — ответил я.

Он не отставал:

— Нашли свою кровать? Вернулись на старые места? Я вас помню. Вы сидели с нами за одним столом. Изводили нас вопросами.

— Я сразу говорила, что он найдет. Они там жили, я хорошо помню, — пришла мне на помощь пани Маля.

— Я уже ничего не помню, — простонал директор.

Он поморщился, почесал голову и заметил саркастически:

— Наверное, Якуб вас отвел? Он тут все углы знает. Наш гид. Не утомил вас?

— Ни в коем разе.

— Небось рассказывал об этом своем раввине, верно? Старый болтун. Тут у каждого есть своя история на продажу. Большая распродажа воспоминаний, как на иерусалимском базаре. А каждая история — словно узорчатый ковер, только раздают задарма, потому что покупать никто не хочет.

— Лучше расскажите нам что-нибудь, — попросила старушка.

— Старые истории, — буркнул тот ворчливо. — Что тут рассказывать?

— Можно и старые, — согласилась она.

— Хорошо, — сказал директор милостиво. — Я вам кое-что покажу.

Он встал и пошел в канцелярию. Вернулся так быстро, что мы даже переглянуться не успели. Директор нес кипу старых книг и газет, сгибаясь под их тяжестью. Бросил все на стол, между кружками с чаем.

— Время от времени попадаются всякие старые бумаги, — сказал он, словно бы оправдываясь. — Вот, это телефонная книга. Привез как-то один тип из Америки. Здешние места. Пятьсот номеров, а евреев сколько? Четыреста.

Мы с пани Малей склонились над книжкой. Совсем маленькой. Не то что список абонентов варшавской сети. Там людей было великое множество! Я когда-то набрал наш номер, тот, на Свентоерской. 12-09-28. Металлический голос автоответчика заверил, что такого номера не существует. По остальным, более поздним, тоже уже никто не отвечал. Или там жил кто-то другой. Бабушкины каракули. Блокнот, полный устаревших номеров. Вычеркиваемых один за другим. Утративших актуальность. Но блокнот выбрасывать тоже нельзя, вдруг пригодится. Он лежит на дне ящика стола.

— Грош цена этому теперь, — заключил директор и захлопнул телефонную книгу. — Но ведь собираешь-собираешь, потом хранишь.

Я кивнул ему. Еще один коллекционер. В этом доме каждый что-то собирает и запасает на вечные времена. Коллекция перегоревших лампочек пана Хаима, вдруг пригодятся, лавка старьевщика доктора Кана, богатая коллекция открыток пани Течи, с почтовыми марками со всего света. Голоса снова доносились издалека, и я уже не вполне понимал, кто говорит: директор или они там, тогда. Нет, все же директор.