Он заговорщицки подмигнул мне. Ну, вы же понимаете, молодой человек! Повел глазами. Остановил взгляд на подоконнике. Словно там стояли пузатые фолианты с мудростью поколений. Внутри ветхие страницы, рваные обложки висят на них, будто старая одежда.

Он растянул спекшиеся губы — две полоски, вычерченные поперек лица. Я было потянулся к графину с водой, но он жестом заставил меня остаться в кресле. Не надо сейчас шевелиться. Он мгновение помолчал, словно собирался с силами. Поднял голову и вперил взгляд в потолок. Я последовал за его взглядом. Мы вглядывались в полосатую тень абажура. Прошло, наверное, несколько минут, но время тянулось бесконечно. Уйти? Обидится. А может, остаться? Со стариками никогда не знаешь, как быть. Но он заговорил сам. Другими словами, следовало еще немного посидеть.

— Не могу забыть тот день, когда реб Шпицер повел меня в библиотеку. Это было в субботу, и мы пошли туда сразу после обеда у него, перед вечерним уроком, на котором должны были повторять фрагменты из Раши. Вдвоем. Это была серьезная награда, потому что мальчиков из нашего хедера реб Шпицер в библиотеку не пускал. Он никого не пускал, боялся, что кто-нибудь украдет его книги. Я шел туда и знал, что должен рассмотреть все очень подробно и запомнить, чтобы потом рассказать им и чтобы они мне поверили: я на самом деле видел книги нашего учителя. Ведь упусти я хоть что-то, кто-нибудь из них непременно обвинил бы меня, что я вру. А как я мог быть уверен, что только мне одному из всего хедера реб Шпицер показал эту библиотеку? Я очень боялся, вдруг он водил туда всех учеников и каждого просил, чтобы тот не говорил остальным? Кто знает? Это была огромная комната, огромная, а в ней тысячи, тысячи книг! Они были повсюду: на полках, на окнах, на столе, под столом, на стульях. Даже под батареей. И реб Шпицер, такой маленький! Он передвигался среди них, словно акробат, чтобы не наступить на какую-нибудь. Одни вынимал и откладывал в сторону, другие прятал, и было ясно, что он прекрасно помнит, где что стоит. Он даже не смотрел на заглавия. Распознавал книги по весу, по размеру, знал, из какой кожи сделаны обложки. Он бы и с завязанными глазами справился. Реб Шпицер расхаживал так с полчаса, а я смотрел, как зачарованный! У меня кружилась голова, но я не мог сойти с места, ноги сделались, будто чугунные…

Он жестом указал на графин. Я налил в стакан воды. Старик выпил залпом.

— Я думал, что реб Шпицер повел меня туда, чтобы обсудить какой-то пасук из Торы на ту неделю, которая только что закончилась. Что будет, как в классе: он выслушает, а потом все терпеливо растолкует. Но на этот раз ничего подобного не происходило! Я все стоял и стоял, смотрел на эти книги, каждую из которых — в это я верил нерушимо — реб Шпицер прочитал от начала до конца, мало того: знал вразбивку, мог сказать на память, и я был там один-одинешенек, поскольку он мало того что ни разу не остановился, чтобы на меня посмотреть, и ничего мне не говорил, а только что-то бормотал себе под нос, так я еще и совершенно не знал, о чем мог бы его спросить. И тихонько говорил себе: великий Боже, Ты знаешь все тайны мира и знаешь, что сказано в каждой из этих тысяч книг, написанных о Торе, которую Ты дал нашему Моше Рабейну, скажи мне, великий Боже, сколько я должен знать, чтобы Ты был мною доволен и чтобы реб Шпицер послал меня в следующий класс? Ведь если реб Шпицер, учитель нашего маленького хедера, прочитал столько, то сколько нужно прочитать, чтобы стать главой всей ешивы? А чтобы быть хорошим евреем?

Он жалобно развел руками. Словно только что побывал в библиотеке Моше Шпицера.

— Господь мне тогда не ответил, — кисло улыбнулся он. — И не отвечает по сей день, так что не знаю. А реб Шпицер? Мы пошли на урок, потому что заканчивалась суббота. И все мальчики смотрели на меня с завистью, потому что я, а не кто-нибудь из них побывал в библиотеке. Я боялся, что они начнут меня расспрашивать, ведь раз я ходил смотреть книги нашего раввина Моше Шпицера, то теперь могу ответить на любой вопрос. Я просто потерял дар речи. Ничего не знал, совсем ничего! И заплакал и плакал всю ночь. Я помню это до сих пор.

Туман висел над деревьями, обнимая окрестности холодными прикосновениями невидимых капель. Более низкие, густые клубы его поблескивали в свете натриевых ламп, облепляя их, словно шары сахарной ваты цветные палочки. То и дело почти бесшумно проскальзывал ветер, не нанося особого ущерба, лишь кусты засохшего можжевельника чуть склонялись, призывая к долгой прогулке.

Домики в стиле свидермайер [1] тонули в ночи. Только кое-где сочился меж сосен бледный свет, с величайшим трудом преодолевая защитный слой темноты. Балки домов, окна веранд, оцинкованные водосточные трубы, крылечки с цветочными горшками, причудливые печные трубы — все здесь было погружено в сон, недоступное, отделенное от улицы стеной кустов, стеблей и буйно разросшихся сорняков.

Пансионат «Луч», основательное здание из разномастных параллелепипедов, красные буквы над дверью, как на коробке шоколадных конфет фирмы «Ведель». Вилла «Фелицианка», точнее, «-е-ианка», поскольку от прямых модернистских «Ф» и «лиц» остались только шрамы — царапины на въездных воротах. А там, вероятно, «Ковчег» в окружении кленов и дикой акации. Надпись стерта, но можно догадаться по двум бетонным столбам, стерегущим вход в заросший сад. «Ковчег» очень изменился. Деревянный домик, двухэтажный, из досок желтого, зеленого и свекольного цвета, с верандой внизу и балкончиком на втором этаже. Плоская крыша, крытая дранкой. Пустые оконные проемы. Он врастает в землю, словно трухлявый пень. Каменный прудик, вымощенный мхом, дорожка вокруг, вернее — остатки дорожки — тяжелые камни, вкопанные в песчаную почву, между ними ряды растрепанных сорняков. Внутри дома лохмотья краски, свисающие с потолка, словно сталактиты.

Дальше начиналась крутая дюна. Песчаный вал, постоянно развеиваемый вихрями, которые обнажали скрученные корни. А может, это были щупальца какого-то существа, которое забралось под землю и там умерло? Но я об этом ничего не знал, мне тогда просто не приходило в голову, что кто-то может умереть и лежать как ни в чем не бывало, засыпанный песком. Может, я представлял себе динозавров, вымерших, когда нас еще не было? Тоже вряд ли, мы с паном Леоном просто ходили туда искать подходящую кору для новых корабликов. Пан Леон стоял по колени в песке и отколупывал целые пласты взятым в столовой ножом, потому что жалел свой перочинный ножик, на котором твердый сучок мог оставить зазубрины. А потом, запыхавшийся, карабкался на тропинку, помогая себе вымазанными в смоле руками, и чертыхался вполголоса, по-русски, чтобы я не понял, когда вытряхивал песок из манжет штанин или, стоя на тропинке в одних носках, стучал мокасинами друг о друга, так, что пыль летела во все стороны, а птицы в панике срывались с веток. И мы отправлялись в обратный путь, гордые своей добычей, и прогулка наша затягивалась до бесконечности, поскольку пан Леон рассказывал, как собирал зимой в сибирской тайге хворост на растопку, а когда он говорил, ему, разумеется, приходилось останавливаться, чтобы показать мне что-нибудь пальцем на небе или нарисовать палочкой на земле, поэтому по дороге почти все кусочки коры терялись, и назавтра мы снова шли на дюны, так как у нас пан Леон не хотел ничего срезать, опасаясь, что это не понравится директору или что пан Абрам его поймает на месте преступления и спросит суровым голосом, по какому праву пан Леон разоряет наш общий сад.

Было тихо, только гравий хрустел под подошвами. В этой тишине залаяла вдали собака. Одна, другая, за ними третья, и так далее, по очереди, они только дожидались сигнала от той, первой. Эхо несло их лай через лес, от санаторного района к железнодорожным путям, невзирая на сетчатые ограды. Я всегда боялся собак, этих, дворовых, и той страшной серо-пегой овчарки дяди Шимона, которая рыскала по комнатам, не обращая внимания на собравшееся в гостиной общество. Помню, здесь когда-то бегала стая, сразу за воротами пансионата и при лесничестве, в котором мы жили, когда в пансионате не оказалось свободных комнат. Идти надо было вроде сначала по песчаной аллее, так мне кажется, один или два поворота, наискосок через вересковое поле, а потом напрямик через орешник, где мы один раз гуляли с пани доктором Каминьской и где заблудились, так что чуть было не опоздали на ужин, потому что доктор Каминьская совершенно не умела ходить по лесу, и только через час наших блужданий и рысканья по кустам какой-то местный в клетчатой кепке объяснил, что мы идем в прямо противоположном направлении, и ему пришлось проводить нас до самой развилки, от которой я мог самостоятельно найти дорогу домой. Тогда лес был больше, чем теперь, сейчас-то это в двух шагах. А может, сначала был орешник, а потом вересковое поле — ведь чтобы добраться до вереска, приходилось сперва пересекать длинную просеку, где тянулась линия высокого напряжения и гудел трансформатор, заточенный в кирпичную башню. От трансформатора до лесничества было еще далеко, он стоял, кажется, на полпути, во всяком случае, казалось, что от него уже всюду близко, даже до лужайки, где мы собирали грибы, которые я потом отнес пани кухарке, чтобы та сварила суп, а она все сразу выбросила в помойку.