— Молодежь, — указательный палец левой руки пана Якуба целился прямо в мою грудь, — не хочет ездить. — Он покачал головой. Комочек исторгнутой им амебообразной слизи перелетел через балюстраду во двор. — Откуда, впрочем, взяться молодежи? Из воздуха? С некоторых пор наш народ состоит здесь из одних стариков, как во времена Мафусаила.

Как во времена Ноя, того и гляди потоп начнется. История повторяется. Еще один потоп нам не пережить. Балки нашего ковчега повреждены, шпангоуты потрескались, и щели в корпусе все шире, вот-вот раскрошится последняя связующая их смола, и вода хлынет внутрь мощным потоком.

Мы медленно двинулись по коридору. Один поворот, другой, еще двери, одна, другая и третья. Мне показалось, что он слегка прихрамывает, а ведь тогда, в столовую, он вошел так уверенно. Теперь же вдруг словно постарел. Такое у меня было ощущение. Бедро плохо двигается, как у пана Бялера. Интересно, он тоже был в партизанах? Старик, видимо, заметил, что я его разглядываю.

— Ничего особенного, — буркнул он резко. Не надо обращать внимания на его походку.

Снова звякнул замок. Звук, странно громкий в этой тишине. Изнутри хлынул свет. Доктор Кан всегда оставлял все лампы включенными. И держал на тумбочке фонарик. На всякий случай, мало ли что? Когда придут — он, во всяком случае, увидит их лица. Впрочем, сон, точно капризный демон, приходит редко, а если уж приходит, то в виде призрака. Как картина, висевшая в кабинете доктора Кана, написанная энергичными широкими мазками: скелет, обтянутый кожей, анатомический препарат, живьем погруженный в формалин, мертво глядит из-за толстого стекла запавшими глазницами. Или другая, неокантованная, на противоположной стене: на искривленном поле, точнее, гладкой розовой поверхности, теснятся обрубки темных фигур, напоминающие кегли. Вроде тех, с которыми я играл в детском саду, только черного и коричневого цвета — у нас таких не было, лишь красные, зеленые и желтые. Всякий раз, когда мы приходили к доктору Кану, я подолгу смотрел на их шероховатую поверхность и представлял, как через просветы между цветными пятнами незаметно проникаю внутрь картины и гуляю в толпе этих людей-кеглей, и даже добираюсь до того места, где видны уже только их головы, и дальше, за линию горизонта, где, я был уверен, стоят еще ряды, все более плотные, словно художник стремился максимально использовать пространство и уместить их там как можно больше. Я только боялся, что раз эта изображенная земля — шар, то, оказавшись по ту сторону, я уже не сумею отыскать место, через которое вошел. И знал, что никто из живых мне не поможет, потому что даже если собравшиеся в салоне доктора Кана взрослые прервут свои споры и встревожатся — что же со мной произошло, то никому из них не придет в голову поискать внутри картины, и, следовательно, никто из них не сумеет меня спасти, и мне придется блуждать там всю оставшуюся жизнь. Но это была моя тайна, и я никому не пожелал ее доверить. И все же я обожал мгновения, когда мог сидеть в одиночестве на ковре, прислонившись спиной к письменному столу, вслушиваться в уютно приглушенные голоса за стеной и всматриваться в лес фигур, таращивших на меня свои несуществующие глаза. Порой полотно светилось по-летнему бледным сиянием, и мне казалось, что над фигурами стоит серебристое зарево, а сами они выглядывают из картины, готовясь заполонить комнату, вольготно рассесться в креслах и на диване или нагло расположиться на книжных полках. Тогда я убегал из кабинета, от атласов и толстых книг, в страхе, что дверь в прихожую вдруг захлопнется и я останусь внутри, а таинственные фигуры с картины уведут меня за собой куда-то в глубь просторной квартиры доктора Кана, в том числе туда, где я никогда раньше не был и откуда, из-за пупырчатых стекол, выглядывали еще более ужасающие, искривленные морды таящихся там полотен.

— Вот мы и пришли, прошу вас, — вырвал меня из задумчивости голос человека в клетчатом пиджаке. — Мои владения! — гордо объявил он.

Комната, в которую он меня привел, была заставлена старой мебелью, видимо, ее хозяину оказалось мало той, которую обычно предоставляют постояльцам. На столе и на подоконнике лежали книги. Немного: несколько популярных романов, несколько томов потолще, обернутых в упаковочную бумагу, с выведенными черным фломастером названиями на корешках. Принесенные снизу, из бального зала. Библиотечка пана Абрама служит гостям и по сей день. Детективы хороши при бессоннице. В пансионатах, таких, как наш, их всегда хватает. У доктора Кана тоже была полка с детективами. Они стояли в проходной комнате, возле шкафчика, заполненного загадочными предметами, которые доктор Кан иной раз, если я очень просил, вынимал, сдувал с них пыль, а затем терпеливо объяснял, откуда они у него взялись и для чего служат. Сокровища, привезенные доктором Каном из путешествий, из странствий. Чего там только не было! Кораблик на подставке-барометре, предсказывавшем погоду, заполненная стеклянными шариками коробка от карамели, с названием, выписанным диковинными буквами, которые дядя Мотя или бабушка читали справа налево, пластиковый якорь с надписью «Яффа» и испорченным термометром, золотистый семисвечник на подставке из темного камня, банка с цветным песком, насыпанным в форме верблюда, пасущегося в тени пальмы, наконец, устланная перламутром раковина, в которой всегда звучал шум морских волн, бившихся о неведомый берег.

— Ма тову огалеха… — пропел он. Шатры Иакова. Почему мы должны жить в шатрах? Так долго скитаться по пустыне, чтобы оказаться там, где мы теперь?

— Нашли свою кровать? — Он внимательно глядел на меня. Человек по имени Якуб. Каждое имя что-то означает, говорят, в нем записана вся жизнь человека. Патриарх Иаков. Пятница. Потому что в лоне матери ухватился за пяту брата-близнеца. Где теперь брат твой, лохматый Исав? Дом его будет соломой, а наш будет огнем. Пророкам тоже свойственно ошибаться: порой огонь задыхается, если набросать слишком много соломы, и остается от него лишь столб черного дыма.

— Вы знаете эту библейскую историю? — спросил он, когда мы сели за стол друг напротив друга. — И вышел Иаков из Беэр-Шевы… Это парашат ваеце, осенний отрывок, который читали в синагоге, когда с деревьев опадут все листья.

Он задумался. За окном зашумели ветви сосен. Это продолжалось довольно долго. С шоссе доносился гул редких машин.

— Я уже почти не помню. — Он потер пальцами нахмуренный лоб. — Ваеце Яаков ми Беэр Шева ваелех Харана… Был у нас один такой на Луцкой. Он весь Хумаш мог на память сказать. Весь, каждую букву. Парни подсаживали его на бочку, и он стоял там, пока до конца не доберется. И зачем? Чем ему этот Хумаш помог? Господь Бог его внимательнее слушал?

Он пошел навстречу неведомому. На землю деда своего Авраама. Пока утолится гнев брата твоего на тебя. Ривка знала, что делает, она все это и подстроила. Мессия выйдет когда-нибудь из Израиля и истребит мудрецов Едома. Материнский инстинкт. Беги отсюда, пока есть время, пока еще не поздно. А Вечносущий тебя благословит. Ицхак, достойный и слепой отец. Он мало что понимал во всей этой истории. А может, не хотел понимать? Умер в сединах, насытившись прожитыми днями. В те времена уши у Господа Бога были милосерднее.

— Ваифга бамаком… Пришел на одно место. Пришел! Шел и пришел! Что ж оно — лежало перед ним? Да ничего подобного!

Он поднял руку. Ладонь дрожала, словно лист.

— Он столкнулся с местом! Вы знаете? Вы понимаете? Почему столкнулся? Никто этого не понимает, никто не знает, некого спросить!

Наши мудрецы! Сколько же их было! Все погружены в буквы. Слагают из них таинственные смыслы. Виленский Гаон мог целыми неделями медитировать над одной страницей Талмуда. Так можно спасти мир, если тот соблаговолит это спасение принять. А не соблаговолит — никакая книга его не спасет и все сгорят вместе с ним. Знал ли об этом реб Шломо Ицхаки, веселый винодел из Труа? Засеют поля, и насадят виноградники, и получат плод от растений. Через грамматику к сути вещей, нет ничего случайного, каждая ошибка в тексте Торы чему-то нас учит, если разум наш открыт достаточно широко. А если мы его закроем — никакой будущей жизни не выйдет. Никакого рая эрудитов и странников перипатетиков под бдительным оком Перводвигателя. Ибо Святой — да будет он благословен — есть чистая мысль. Учение гласит, что так сказал величайший из них: Моисей Маймонид, язвительный старик в круглом тюрбане, который дерзнул заново переписать Тору своей мощной рукой. От Моисея до Моисея не было подобного Моисею. За два с лишним тысячелетия. Со времен этого второго Моисея прошло пока всего восемьсот лет, так что третьего придется немного подождать. У Господа Бога достаточно времени, и Он не имеет обыкновения спешить.

Старик повесил голову.

— Некому спрашивать, — произнес он, ни к кому не обращаясь, и голос отозвался эхом от стены. — До войны достаточно было выйти на Налевки в субботу, в полдень, когда евреи шли из синагоги. Каждый хотел узнать, вставить свои пять копеек. Как говорится: сколько людей, столько и мнений. Ведь сказано: мудрецы важнее царей. Так что каждый хотел быть мудрецом. Это нормально. Просто в те времена этих мудрецов было вдосталь — как спелых слив.

В бейт мидраше, доме учения, они сидят друг напротив друга. Видят свои лица, словно в зеркале. Юные искатели Превысшего в буквах, а может, и между строк. Вдвоем лучше изучать, говорят, Шхина тогда скорее нисходит. Иначе говоря: одна голова хорошо, а две — лучше. Галдеж громче, чем на улице, все кричат, все спорят. Скрипят пюпитры, мелькают в руках тома в коричневых кожаных переплетах, с потертыми от использования углами. Чтобы совместными силами побороть Моисея, а если сил хватит, то и Господа Бога. Тот охотно принимает вызов. Ему это, наверное, не так уж сложно, ведь никто не любит рисковать зря. Почему Господь должен любить? Строка за строкой, медленно, ибо причудлив синтаксис Гемары, и нелегко простому еврею проникнуть в суть Закона. Так что один читает, а другой следит, чтобы тот не ошибся в огласовках или не придал фразе — по невниманию, недомыслию или, того хуже, греховному ехидству — неверное толкование. Это важно, ведь известно, что дьявол кроется в деталях и вершит судьбы мира. Они всё сидят и сидят, время идет, а тут каждое словечко требует, чтобы ему уделили внимание, склонились над ним, а может, и нежно прижали к груди — словно оно содержит искорку Предвечного, а хоть бы даже лишь предвестие его подлинного имени.