Я поправил подушку. Пани Теча попросила подложить ее под спину.

— Там еще фотографии. Посмотри, это интересно.

Вторую коробку из-под обуви тоже в свое время перевязали ленточкой. Узел не поддавался, он так и остался у меня в руках, но коробка в конце концов открылась. Внутри лежали пакетики, похожие на те, только, пожалуй, более плоские и меньше напоминающие мумии. Я достал один, другой. Искусная конструкция тут же рассыпалась.

— Это сейчас не смотри. — В голосе пани Течи слышалась робкая просьба. Оставить ее в покое и уйти. — Забери. Я больше не хочу хранить это у себя.

Я почти обрадовался. Как попало побросал свертки обратно в коробку. Она не закрывалась. Я перевязал ее остатками ленточки.

Пани Теча тяжело вздохнула. Я уносил ее сокровище.

— Хорошо, что ты приехал. — Она едва заметно улыбнулась. — А теперь мне надо полежать. Перед ужином. Видишь, не гожусь я уже для активной деятельности. Ну, иди.

Холл и столовая были безлюдны в полумраке ожидания вечера. Только из слабо освещенного кабинета рядом с клубом доносился звук пишущей машинки — знак, что жизнь в пансионате еще не совсем угасла. Директор исполняет свои повседневные обязанности. Снабжение, пресса, продукты, средства гигиены, лампочки поменять на третьем этаже. Стук в дверь нарушил его сосредоточенность.

— Можно?

— Пожалуйста.

— Я договаривался, — неуверенно начал я.

— Ах, ну да… — Директор недоверчиво взглянул в мою сторону.

— Вот именно.

— Сейчас-сейчас. — Он заглянул в список постояльцев. — Что мы можем вам предложить? Так… Хорошо. Надолго? Подпишите, пожалуйста, здесь. — Он пододвинул журнал учета. — Хорошо. И дата. Сегодня четверг. Порядок есть порядок.

Директор откинулся в кресле.

— Вы, разрешите поинтересоваться, — он заколебался, словно подбирая слово, которое наиболее точно выражало бы его любопытство, — имеете какое-то отношение к…

— Да.

Директор облегченно вздохнул.

— Как там, в Варшаве? Видите ли, мы тут живем немного как в скиту. Полагаясь на милость и немилость пришельцев, вдали от всей этой кутерьмы. Мошенники, каждый норовит себе хапнуть, о других не думает. Считают себя невесть кем! Ну ничего. Вы, наверное, устали?

— Не особенно.

Мы посидели еще несколько минут молча, меряясь взглядами. Директор дома отдыха и его канцелярия. Дом отдыха. Громкое название. Раньше говорили «пансионат», но «пансионат» — это слишком буржуазно. Биркат а-Байт, благословение жилища, молитва, начертанная на нарядной открытке, над письменным столом. Да воцарятся в этом доме радость и покой. Раньше ее тут не было. Это вместо портрета Ицхока-Лейбуша Переца. А может, то был Шолом-Алейхем? Серьезные лица. Только самые великие, классики литературы на идише, перенесенные на лестницу, между первым и вторым этажом.

— Пойдемте есть, — пригласил он. — Ужин ждет. Все уже поели, поздно. Они любят ужинать раньше, в шесть. Чтобы успеть отдохнуть перед вечерними новостями. Девятнадцать тридцать, это святое. Если бы какой-нибудь раввин устроил в это время службу, собралась бы толпа. Правда, они предпочитают сидеть перед телевизорами. Своего рода молитва, во всяком случае, никто Господу голову не морочит. Впрочем, был здесь как-то раввин, уже давно, из Америки приезжал. Встретился с ними, так, представляете, они вообще не захотели его слушать. Что им раввин, тут каждый себя раввином считает. А женщины — ребецн. А что в этом такого? В этом поколении? Но они все позабыли, столько времени прошло. С тех пор как в комнатах появились телевизоры, выходят только в столовую, да и то не всегда. Клуб остался в прошлом.

Клуб, с топорной фреской, сразу за столовой. Он казался мне бальным залом, так я его называл. Отделенный тяжелой, закругленной сверху дверью. Хрустальное стекло в деревянной раме. Плохо видно, что там за ним, внутри всегда царил торжественный полумрак. Самое таинственное место в доме. Предназначенное для взрослых, но мне разрешалось смотреть перед сном детскую передачу. Перед вечерними новостями. Снежный экран цветного телевизора, который никому не удавалось настроить. Я сижу в пустом темном зале, а рядом, в плюшевом кресле, посвистывает пан Хаим. Старый мудрый пан Хаим! Все к нему ходили, он давал советы каждому, кто его об этом просил. Днем в клубе бывало шумно. Черный рояль, уголок для бриджа и зекс унзехциг, что пишут в «Фольксштимме»? Политика, книги, у Рудницкого книга вышла. Спектакли в театре. При Иде Каминьской было лучше. Всегда когда-нибудь бывало лучше, так уж мир устроен.

Все сквозь хрустальное стекло. Головы, почти вплотную друг к другу, ряды складных клубных стульев, лекция. Впереди стоит высокий человек, что-то им объясняет. Воздевает руки, энергично жестикулирует. Глаза у него блестят. Дверная ручка — на уровне головы, если не выше. Много лет спустя — новогодний бал. Бальный зал, теперь как раз в этой роли, усыпанный конфетти и серпантином. Под потолком столовой воздушные шарики, столы сдвинуты вместе и накрыты белой скатертью. Нарядные платья и темные двубортные пиджаки. Водка из магазина, оркестра нет, но за исключением этого — практически дансинг. И снова бальный зал, уже в новые времена. Импровизированная синагога в летнем лагере. Священный ковчег, сооруженный из накрытой занавеской тумбочки. Облава — попытки собрать миньян для утренней молитвы. Меня будят в начале девятого, извлеченный из кровати, я шагаю, точно лунатик. Если меньше десяти человек, Господь не услышит тех троих, которые жаждут, чтобы Он их выслушал. Холодно, хоть и лето, я сижу, съежившись, сзади, пытаясь поспеть за ведущим. Ощущение святости куда-то улетучилось.

Я отлепил нос от стекла. Заперто, внутрь не попасть.

В столовой зажгли бра. В пять окон веранды заглядывал уже только мрак. Директор пригласил меня за служебный стол. Молчаливая официантка поставила тарелки и корзинку с хлебом. Тяжелый белый сервиз, кофейники из толстого фарфора. Обязательный ассортимент приправ: соль, перец, «магги» и еще уксус в миниатюрном графинчике из толстого стекла. С «магги» очень вкусно пюре. А уксус зачем? К отбивной? Некошерный дом отдыха, деревенская, столовская еда. Здесь не подадут бульона с фарфелем, морковка с горошком под мучной подливкой притворяется цимесом. Курица без чернослива, на курицу ничуть не похожая. Все эти заморочки с кошерным — чтобы евреи и гои не смешивались. И что в результате? Где вы теперь найдете еврейского повара?