Нужно было попрощаться. Необходимо.

Я нашла контакт в списке и замерла. Палец завис над кнопкой вызова.

Он не обязан брать трубку. Он вообще мне ничем не обязан.

Я сбросила сама, так и не позвонив.

— Пошли, — прошептала я коту.

Дверь закрылась тихо, со щелчком. И от этого стало ещё больнее, потому что в голове всё ещё жила дурацкая надежда: сейчас она снова откроется, Кирилл выбежит и скажет, что я никуда не поеду.

Но дверь не открылась.

На улице уже было темно, всё ещё валил снег. Я еле дотащила сумки до такси, упала на заднее сидение, прижала лоб к холодному стеклу и закрыла глаза, пытаясь не расплакаться при водителе.

Телефон снова завибрировал. На секунду сердце подпрыгнуло. Кирилл? Вдруг…

Но это было сообщение от Сергея Витальевича.

«Убедитесь, что ключи оставлены. И пришлите подтверждение перевода за проживание до конца недели.»

Я уставилась на экран и почувствовала, как внутри поднимается что-то горькое. Даже не страх. Обида? Нет. Это было ощущение, что меня использовали, а теперь выкинули, как ненужную вещь.

Вместо ответа я заблокировала номер Юсупова-старшего и откинулась на сидение, мечтая о том, чтоб всё закончилось как можно скорее.

Я вернулся под утро.

Город уже притих, снегопад выдохся, а небо стало таким серым, будто кто-то стёр с него цвет ластиком. В голове гудело, перед глазами всё расплывалось.

Я поднялся на свой этаж почти на автомате, открыл дверь ключом и сразу понял — что-то не так.

В квартире было… странно. Вроде бы ничего особо не поменялось, но что-то точно произошло.

Я разулся и прошёл в коридор. Первым делом взгляд зацепился за прихожую: не было её куртки. Не было её ботинок. Не было этого вечного бардака из шарфа, перчаток и какой-то мелочи, которую она забывала убрать, а я делал вид, что меня бесит.

Я дёрнул дверь её комнаты.

Пусто.

Со стены пропали эти маленькие странные картинки, которые она развесила, бардак со стола исчез, полки казались хирургически чистыми, в шкафу не осталось ни единой вещи.

— Светлячок? — вырвалось автоматически.

Ответа, конечно, не было.

Я пошёл на кухню. Там тоже было странно аккуратно, хотя мои вещи лежали на своих местах. Взгляд зацепился за ключи. На барной стойке лежали ключи.

От квартиры.

Я стоял и смотрел на них, не понимая, что это вообще, блин, значит. Пялился как на доказательство того, что я опять всё просрал, даже не успев толком понять, что именно.

Телефон сам оказался в руке. Я набрал её номер. И сразу сработал автоответ: «Абонент временно недоступен».

Я набрал ещё раз. То же самое.

Злость ударила в середину груди, сжимая лёгкие до боли. Такая злость, от которой хочется швырнуть телефон в стену и потом собирать его по запчастям.

Выключила.

Значит, либо она специально, либо у неё сел телефон. Либо она рыдает где-то и не хочет говорить.

Я почему-то вспомнил отца. Его довольную рожу, его злость, когда он понял, что карта пустая. И вдруг понял, что у него осталась единственная мишень, на которой он мог сорваться.

Светлячок.

— Тварь… — прошептал я, сам не понимая, кому это: отцу или себе.

Я прошёлся по квартире, как идиот, в поисках вещей Липатовой. Но нет, ничего не оставила. Всё забрала, подчистую, до мелочей.

Меня накрыло чувство, которое я ненавидел больше всего: беспомощность.

Я мог сейчас сорваться, поехать к Алле, к Женьке, в общагу, куда угодно, и трясти всех, пока не найду Светячка. Мог. Но я не сделал.

Потому что в голове сидела гадкая мысль: а если она сама ушла? Если это её решение? Если просто захотела исчезнуть, чтобы не видеть меня, не слышать, не разбираться.

Я сел на диван и уставился в стену. Паблито тоже не было. Обычно он либо встречал, либо сидел где-то рядом и орал, требуя корм. Сейчас не было даже его недовольного «мяу».

И это почему-то добило сильнее всего.

Я сидел так минут десять, потом пошёл в свою комнату и упал на кровать, не раздеваясь.

Внутри было мерзко. Может, я перегнул? Накосячил? Сказал что-то не то? Хотя вроде бы старался держать себя в руках. Тогда какого фига она ушла? Даже долбаную записку не оставила!

Перед тем, как уснуть, я пообещал себе дать ей время до экзаменов. Две недели. Если она появится — поговорим. Если нет… значит, так.

Это было трусливо. Но я не знал, что и как лучше сделать, поэтому затаился.

Две недели без Светлячка тянулись бесконечно.

Я пару раз писал ей короткие сообщения — без соплей, просто: «Ты где?» и «Ответь». Они висели непрочитанными. Я ещё раз позвонил, но абонент так и оставался недоступен и неприступен.

На первый экзамен я пришёл раньше. Завалился в аудиторию в половину восьмого, за час до начала экзамена, и стал ждать. Постепенно в кабинете собрался народ, все галдели, хохотали. Ну конечно, половина группы получила «автоматы». Однако мне было интересно другое.