Ин-хо встретил её взгляд. И вместо оправданий, дерзости или покорности, его лицо вдруг озарила едва уловимая, игривая искра. Он резко, почти по-военному, выпрямился во весь рост, стукнул себя сжатым кулаком правой руки в область сердца — глухой, выразительный удар. И рявкнул на всю глубину коридора, перекрывая гул генераторов:

— Ave, Caesar!

Звук был настолько неожиданным и мощным, что даже у Джи-вон дрогнула бровь. Техник неподалёку выронил переходник.

— Morituri te salutant! — продолжил Ин-хо, уже чуть тише, но с тем же железным, почти трагическим пафосом, склонив голову в сторону Джи-вон. — Идущие на смерть приветствуют тебя!

И самым невероятным образом, стоя в джинсах и деконструированной рубашке, он сумел транслировать окружающим цельный, абсолютно узнаваемый образ — грозного, обречённого, но гордого гладиатора, вышедшего на кровавый песок арены. В этой одной позе, в этом взгляде, было больше драматургии, чем во всей подготовке к показу.

Наступила шоковая тишина. Даже вечно фоновый гул backstage на мгновение стих. Розалинда замерла с открытым ртом. Ассистенты онемели. А Джи-вон… Ким Джи-вон медленно, очень медленно прикрыла глаза, а когда открыла их снова, в глубине её холодных зрачков вспыхнул тот самый огонь — дикий, неподдельный, восторженный.

Вот он. Не просто фактура. Артист.

ТРИУМФ

— Браво, — Джи-вон дважды хлопнула в ладоши, сухо и чётко. — Но это излишний пафос. У нас показ молодёжной моды, а не постановка о падении Рима.

Она словно ждала от него чего-то. И её внутренний азарт, её профессиональное чутьё, взлетали куда-то под самый купол Galleria, на вершину её личного Эвереста, с каждым его движением. И он, этот непостижимый юноша, каким-то образом уловил саму суть её натуры. Она была тем самым Цезарем в этом мире — и она жаждала не просто успеха, а триумфа. Яркого, безоговорочного, такого, чтобы о нём говорили.

Ин-хо не ответил словами. Он лишь слегка склонил голову, а его лицо и поза мгновенно изобразили немой, почти детский вопрос: «А как тогда?». Бровь приподнята, уголки губ чуть опущены в feigned confusion — наигранном недоумении.

— О, как угодно, — махнула рукой Джи-вон, и её голос звучал непривычно легко, почти игриво. — Выбирай сам.

Она поняла его без единого слова. И от этого немого, абсолютного понимания между режиссёром и актёром её накрыла волна чистой, почти головокружительной эйфории. Ей «зашло» не просто его поведение, а сама эта игра, этот диалог на языке поз и взглядов.

Он кивнул, коротко и деловито, как получивший задание солдат. Потом повернулся и пошёл. Не просто пошёл — а пошёл той самой, только что отрепетированной походкой модели. Но теперь в ней не было отстранённости. Была концентрация. Он шёл по бетонному полу служебной зоны, но все — Джи-вон, У-сик, Со-хён, замершая Розалинда — видели подиум. Он его просто материализовал здесь, в полутьме.

Зрители были профи. Со-хён тут же отметила ритм и точность шага. У-сик, несмотря на скепсис, невольно оценил, как свет (пусть и от люминесцентных ламп) ложится на линию его плеч, лица.

Ин-хо, дойдя до воображаемой отметки — замер. Не просто остановился. Он встал в позу — одна рука в кармане, вторая касалась ворота рубашки, взгляд был направлен куда-то вдаль, за горизонт, полный юношеской мечтательности. Он выдержал паузу, давая образу закрепиться. Потом медленно повернул голову и через плечо бросил в сторону «зрительного зала» (то есть на них) тот самый взгляд — пронзительный, полный немого вопроса и обещания одновременно. Взгляд, от которого у девочек-фанаток ёкает сердце.

Он зафиксировал этот романтический образ. И в следующее мгновение, безо всякой подготовки, без намёка на напряжение, тело его взорвалось движением.

Сделав вдруг резкий разворот на 90 градусов — мощный толчок и чистое, высокое сальто назад разрезало воздух в тесном пространстве коридора. Джинсовые полы рубашки взметнулись. Ещё не коснувшись пола, используя инерцию падения, он вписал в движение быстрый, слитный перекат через плечо (ролл), мгновенно оказавшись на ногах в низкой, собранной стойке. Без паузы, почти от самого пола, мощным толчком он вытолкнул себя в прыжок с поворотом на 360 (аэриал), который плавно, по дуге, перешёл в стойку на руках. Тело вытянулось в струну на секунду, демонстрирующую невероятный контроль, а затем последовала серия резких, отрывистых фляков — не гимнастических, а уличных, с характерным закидыванием ног и работой корпуса, — которые понесли его, подобно разорвавшейся пружине.

Всё это заняло меньше пяти секунд, но казалось, будто время замедлилось, чтобы успеть за этим взрывом. Акробатика была не цирковой и не спортивной, а какой-то странной, уличной, брутальной и в то же время невероятно точной. Он не заботился об одежде, о безопасности, о пыли и мелком мусоре на бетонном полу — он заботился только об энергии, о взрыве, о чистом, физическом воплощении зрелищности.

И завершив эту яростную дугу последним, акцентированным фляком, остановился. Ровно на том же месте, с которого начал. В метре от Джи-вон и её помощников. Дыша чуть чаще, но не запыхавшись. Его взгляд снова был прикован к ней. Вопросительный. Выжидающий. «Ну?»