И она, Богиня этого мирка, снова оправдала его ожидания. Их немой диалог продолжался.

— Хорошо, — сказала она, и в её глазах горели огни. — Теперь убери акробатику. Оставь только… намёк на эту силу. И дай мне немного романтики. Чистой. Там, в зале, — она кивнула в сторону сцены, — будет много девочек. Дай им то, о чём они мечтают.

Ин-хо кивнул. И в следующую секунду стал другим. Словно кто-то выключил внутри него дерзкого акробата и включил юного Фавна.

Плечи его опустились — не расслабились, а стали мягче, податливее. Голова чуть склонилась набок, прядь чёрных волос упала на лоб. Его взгляд изменился кардинально: из-под полуопущенных ресниц он смотрел тёплым, почти нежным, немного застенчивым светом. Он сделал шаг вперёд — не шаг, а скольжение, словно шёл не по бетону, а по поверхности тихого озера. Руки медленно поднялись — ладони открыты, развёрнуты к воображаемым зрителям, как будто он предлагал им что-то невидимое, но бесценное: мечту, надежду, первый поцелуй. Он повернулся — плавно, как в медленном вальсе, всем корпусом, увлекая за собой взгляд. И в финале — замер, глядя прямо в пустоту зала, прямо в воображаемую камеру. Его глаза — карий и янтарный — теперь не сверкали вызовом. Они светились изнутри. Обещанием.

Затем его взгляд оторвался от призрачной толпы и упал на замершую в двух шагах Розалинду. Он протянул к ней руки — не требовательно, а как нечто само собой разумеющееся. И она, помимо своей воли, двинулась навстречу, словно её ноги действовали сами. Он мягко взял её за руку, не сжимая, а лишь касаясь, и заглянул ей в глаза так глубоко, что она забыла дышать. Потом, не отпуская её взгляда, он сделал широкий, выразительный жест свободной рукой — повелительный и в то же время приглашающий, описал ею дугу, словно очерчивая портал в иной мир. Жест был полон такой античной, вневременной грации, что в нём безошибочно угадывался юный Аполлон, завлекающий испуганную нимфу Дафну в тенистые рощи.

И он произнёс голосом, который был тише прежнего, но оттого ещё более слышным в наступившей тишине, голосом, окрашенным в тона мёда и шёпота листвы:

— Пойдём, о нимфа! Солнце уже клонится к Гесперидам, а в тени лавровых рощ… звучнее стрекот цикад.

Тишина, повисшая после этих слов, была абсолютной, густой, как смола. В ней застыли все: затаившие дыхание техники, стилисты с забытыми в руках утюжками, даже вечно спешащие ассистенты.

А потом тишину разорвал взрыв.

Не крики, а именно взрыв — оглушительных, искренних, профессиональных аплодисментов. Захлопали в ладоши все, кто был в радиусе видимости. Координатор Со-хён аплодировала, сжимая губы в улыбке. Даже Чон У-сик, креативный директор, который пять минут назад холодно заявлял «риск для имиджа», стоял с открытым ртом, а потом медленно, почти неосознанно, присоединился к общим хлопкам. Его внутренний сноб был повержен наповал простой, но абсолютной силой превращения.

А Ким Джи-вон не аплодировала. Она стояла неподвижно, и на её губах медленно расцветала улыбка — не простая улыбка, а хищная, победная, триумфальная. Словно у Цезаря, который только что покорил строптивых галлов. Она смотрела на Ин-хо, и в её взгляде горело всё: азарт, восторг, безжалостный расчёт и чистая, неподдельная жадность. Она нашла его. Феномен.

Игра была выиграна. Не им. Ею. Но только потому, что он позволил.

Ин-хо отпустил руку Розалинды — мягко, бережно. Она стояла, красная, как её волосы, и не могла отвести взгляд. Он же повернулся к Джи-вон. И улыбнулся — спокойно, чуть насмешливо.

— Достаточно романтики, саджан-ним?

A BOOM BOOM BA…

Джи-вон стояла неподвижно, её взгляд был устремлён в пространство за спиной Ин-хо, но видела она не задники и перегородки, а мелькающие, как в калейдоскопе, образы будущих концептов. Яркий контраст. Грубая уличная акробатика и моментальный переход в утончённую, почти античную романтику. Несокрушимая уверенность и вдруг — эта хрупкая нежность. Он — как двуликий Янус. Или как…

Её мысли вертелись вокруг образа, который он родил в этом экспромте. Аполлон и Дафна. Конечно, эта рыжеволосая Сэбёк-хва, что так удачно подвернулась под руку и сейчас стояла, краснея и теребя край рубашки, — она никак не годилась на роль Дафны. В ней не было той мифической, эфирной красоты и трагизма. Она была слишком современной, слишком простой.

Джи-вон мысленно перебирала образы своих айдолов, девушек из Eclipse, потом девушек из вспомогательного штата — стилисток, ассистенток. Всё не то. Нужен был типаж. Идеальная пара для его контрастов.

Помощники рядом — Юн Со-хён и Чон У-сик — затаили дыхание, замерли в почтительных позах. Они знали эту сосредоточенность, этот взгляд, уходящий вглубь себя. Когда босс так «уходила», рождались либо гениальные проекты, либо чудовищные разносы. И в этот момент её лучше не беспокоить ничем.

Но то, что понимают опытные сотрудники, не объяснить бездушным электронным устройствам.

В гулкую, напряжённую тишину, наэлектризованную недавним взрывом энергии, резко и бесцеремонно вторгся звонок смартфона. Это был не стандартный рингтон и не какая-нибудь известная классическая мелодия. Это был весьма оригинальный и абсолютно неуместный здесь саундтрэк — немного грустный и ироничный, с узнаваемым вступлением:

«Metisse — «Boom Boom Ba».(можно забить в поисковик)

А boom boom ba…

Совершенно автоматически, пока мозг её был занят поисками идеальной «нимфы», Джи-вон поднесла телефон к уху. Её голос прозвучал отстранённо, почти механически:

— Ёбо?

— Джи-вон-а, извини, что отвлекаю, но ты обещала, — в трубке послышался голос Ми-ран. — Приехала Сун-ми. Она сейчас рядом со мной, у резервного пульта.

— Сун-ми… У пульта… — монотонно повторила Джи-вон.

И в её голове, работавшей как суперкомпьютер по обработке образов и связей, мгновенно сложилась целостная картинка. Юная. Живая. Энергичная. Танцовщица. Идеальный контраст для его дерзкой акробатики и одновременно — чистая, естественная красота для его романтического образа.