And his affections dark as Erebus.

Let no such man be trusted33.

— What’s that? Shakespeare?34 — окончательно проснулся Старосад.

— «Венецианский купец». Вы знаете английский?! — всплеснул руками Токарчук. — Оh, let us speak English! I have been talking to myself in the language of Byron and Oscar Wylde in this hellhole, it saves me from losing my mind! But who are you? Why do they torture you so horribly?35

Он потараторил на английском еще минуту-другую, изображая женственную эмоциональную порывистость. Если догадка майора верна и Старосад гомосексуалист, пусть почует родственную душу.

Не дожидаясь ответа на вопрос, сообщил о себе, что работает переводчиком в британской оккупационной администрации, потому что знает и немецкий, и английский, и французский, и русский, и украинский, и польский. Вчера его выкрали красные, хотели завербовать и сделать своим агентом, но слава богу англичане вышли на его след и потребовали немедленно вернуть. В лазарете он потому что ему должны убрать следы побоев. Как только кровоподтеки исчезнут — выпустят. Врач сказал, послезавтра.

Распахнул рубашку, показал намазанные свинцовой мазью ребра. На них багровые пятна — очень качественный грим, сам накладывал.

Объект назвал только свое имя: Мирон. Про пытки ответил коротко: they want from me something I cannot give them36. Степан посмотрел с восхищением — и никаких расспросов.

Ухаживал за калекой: поил водой, кормил с ложки супом — пальцы на правой руке у Старосада тоже были переломаны. И все время болтал сорокой. Рассказывал про себя (более или менее правду), читал стихи на украинском и английском. Потом подпустил Аполлинера и ужасно обрадовался, что с Мироном можно разговаривать и на французском. «Comment je reve de voir Paris! Y etes-vous alle?»37

— В Париже нет, но недавно побывал в Страсбурге, — ответил Старосад.

Кажется, версия майора Гончаренко верна: объект на связи с французами.

На втором этапе сближения следует втянуть собеседника в разговор на приятную ему неподозрительную тему. Никакой въедливости, ни-ни.

Мирон с удовольствием заговорил о музыке. Рассказал о довоенном Лондоне. О Страсбурге скупо — только о знаменитом соборе Богоматери, поврежденном бомбами.

Вечером пришел врач. На Старосада ноль внимания, а с Токарчуком возился долго, втирал в кожу какую-то дрянь. Степан потребовал обезболивающее — мол, ребра ноют. Принес как миленький — таблетки метамизола, американские. Пообещал завтра в середине дня выписать.

Таблетки Степан отдал товарищу. Избавившись от головной боли, Мирон размягчился. Перешли на «ты». Спели на два голоса «Ніч яка місячна». Ни о чем политическом или, упаси боже, секретном не разговаривали.

Лишь наутро, после нового визита врача, который остался доволен — синяк почти исчез — и пошел оформлять выписку, Токарчук сказал:

— Может что родственникам передать? Запомню, запишу, отправлю. От себя припишу где ты и что.

— Нет, мои остались на той стороне. Им не напишешь… Знаешь что…

Мирон колебался. Степан внутренне замер. Расколется? Нет? Если нет — когда вернется врач, надо подмигнуть левым глазом и тот скажет, что выписка переносится на завтра.

— Обнимемся на прощанье? Пока мы вдвоем? — прочувствованно сказал он, будто не замечая Мироновых колебаний. — Эх, кабы нам встретиться раньше, да не здесь, а на свободе…

— Есть один человек, которому надо передать весточку, — прошептал на ухо Старосад, когда обнялись. — Запомни адрес. Фазангассе 49, квартира 32. Позвони три раза, потом еще два. Должен открыть стройный мужчина, немолодой, но очень красивый, с высоким лбом. Расскажи про меня. Скажи, что я молчу, но еще одного допроса могу не выдержать. Пусть уходит. Немедленно!

— Обещаю, — так же тихо ответил Токарчук. И поцеловал беднягу в синюю щеку — в награду за то, что перестал быть упертым идиотом. Выдержал экзамен на выживание.

Новое задание

Со склада Степан взял десятитомник Стендаля в немецком переводе, с превосходными комментариями и три дня провел в прекрасном мире, где тоже страдали, умирали, убивали, но не грязно и мерзко, не по-скотски, как в двадцатом веке, а благородно и красиво. Наверное, Франция уже не такая, но что-то наверняка сохранилось. Вот бы где жить, вот бы каким воздухом дышать…

На четвертый день утром в камеру постучали. Вошел майор Гончаренко. Вид мрачный.

— Неужто Старосад наврал? — дрогнул голосом Токарчук, садясь на койке (читать он любил лежа). — Не мог он меня обмануть, я почувствовал бы!

— Нет, адрес правильный.

— Так вы взяли эрцгерцога?

— Ни хрена. Фазангассе в третьем бецирке, это британский сектор. Я посадил на улице перед домом группу захвата в штатском. Думали цап-царап, и потом ищи нас свищи. Но чертов Габсбург не высовывает носа из квартиры. Почуял что-то, боится. Еду ему привозит один и тот же человек. Работник его фирмы. У Габсбурженки этого в собственности лакокрасочная компания. Он там не появляется, только купоны стрижет.