Ничего, Эон привык, да еще и во вкус вошел. Стал блистать в обществе, интересничать, наслаждаться жадным вниманием публики. Прощеный, вернулся во Францию. Там и вовсе разошелся, так что правительство велело ему ехать в провинцию и вести себя поскромнее. Но важные гости со всей Европы навещали госпожу д’Эон и в провинции. Несколько раз мадемуазель просилась назад в мужчины, но превратиться в месье ей не позволили — имелся ведь письменный (сохранившийся до наших дней) договор.

Тогда шевальера перебралась в Англию — якобы выручать оставшееся там имущество. Она нашла в этой свободной стране новый источник дохода: гастролировала, устраивая фехтовальные поединки. Всех побеждала, зарабатывала много денег.

Потом праздник закончился. Во Франции произошла революция, и выплата королевской пенсии прекратилась. Шевальера д’Эон объявила себя «гражданкой Эон» и даже якобинкой, но республику это не подкупило. Закончились и фехтовальные спектакли — во время одного из них пожилую даму покалечили.

Доживал Эон в бедности, на подачки и подарки от случайных зевак. Только по этой причине он, по-видимому, продолжал носить женское платье — иначе кому бы был интересен одинокий старик.

Нет, это совсем не пара моей Елене Корнаро. Пусть гендерная метаморфоза останется хлопком одной ладонью.

ПЕРЕЛИВАНИЕ КРОВИ

Почти столь же фиксированным, как гендер, обстоятельством рождения в нашем разъединенном, лоскутном мире является принадлежность к расе и национальность. При этом изменить свою расу человек не может — цвет кожи, фактура лица и прочая физиология пожизненны (пластическо-хирургические причуды очень богатых людей вроде Майкла Джексона в расчет брать не будем), а вот случаи смены национальности нередки. Кого-то ребенком перевезли в другую страну, кто-то стал экспатом или эмигрантом в уже сознательном возрасте и, обладая хорошими мимикрическими способностями, сумел в совершенстве освоить иной язык и культуру. Эмиграция обычно происходит, когда люди хотят «улучшить страну проживания» — либо же просто уехать из страны, где жизнь тяжела, опасна, несвободна. Иными словами руководствуются практическими соображениями, действуют под влиянием обстоятельств.

Но меня занимает «чистый эксперимент»: выбор иной национальности, сделанный по внутреннему идейному убеждению. Не из желания «повысить уровень жизни» или из любви к экзотизму в духе прутковского «Желания быть испанцем»:

Дайте мне мантилью;

Дайте мне гитару;

Дайте Инезилью,

Кастаньетов пару.

Нет, меня интересуют случаи, когда человек добровольно выбирает национальность, сулящую ему проблемы, которых с прежней у него не было. Как если бы кто-то смог перелить себе всю кровь, заменив резус-отрицательную на резус-положительную.

У меня есть добрый знакомый, талантливый литератор. Однажды я задал ему вопрос: «Если тебе нужно определить свою сущность одним-единственным словом, ты кто?» Я часто задаю знакомым этот вопрос, в качестве антропологического теста. Подумав, человек отвечает что-нибудь вроде «я прежде всего мать», или «я исследователь», или «я верующий», или «я художник». От этого приятеля я ждал ответа, который дал бы сам: «я писатель». Но он сразу без колебания сказал: «я еврей». Меня это поразило. Ничего еврейского кроме национальности одного из родителей в нем не было, вырос он в русскоязычной, абсолютно космополитичной среде, ну и вообще — русский писатель!

Я стал выяснять, как он дошел до жизни такой. Получил следующее объяснение. В своей советской юности мой приятель часто сталкивался с проявлениями бытового антисемитизма и каждый раз испытывал искушение сделать вид, что это к нему никакого отношения не имеет — внешность у него была несемитская, фамилия тоже. От этого ему становилось «самого себя противно». И он стал в таких случаях говорить: «Я между прочим еврей». И всякий раз ощущал, что в этот миг одержал маленькую победу над собственным малодушием. Называть себя евреем стало для него атрибутом чувства собственного достоинства, фундаментом выстраивания личности. «Прежде всего я еврей» в данном случае — декларация идейно-этическая.

Это, конечно, очень красивый мотив, но не то явление, в котором мне хотелось разобраться. На самом-то деле мой приятель никаким евреем не стал. Иврита не знает, иудаизма не исповедует, за жизнью Израиля особенно не следит, чем Суккот отличается от Шавуота представляет себе неотчетливо. В общем, разгадать загадку добровольного «переливания крови» он мне не помог.

А вопрос национальной идентичности для меня именно что загадка. Я всю жизнь наблюдаю всевозможные проявления национализма, и они в лучшем случае приводят меня в недоумение, а чаще всего вызывают неприязнь. Я никогда не мог понять, почему принадлежность к тому или иному этносу может как-то влиять на мое отношение к данной человеческой личности — а для националиста «свои» заведомо лучше «несвоих». Я-то наоборот всегда считал, что паршивый соплеменник намного хуже паршивого иностранца, потому что иностранец далеко, а соплеменник рядом. То, что человек говорит со мной на моем родном языке, для меня куда менее существенно, чем то, что он говорит. Одним словом, я злокачественный космополит, хоть и русский писатель. Впрочем я и в русской литературе прежде всего люблю «общечеловеческую» ветвь: не Достоевского с Лесковым, а Толстого с Чеховым. Говорить и думать: я прежде всего русский (грузин, еврей) представляется мне столь же нелепым, как вешать на себя ярлык или бирку. Вероятно, это следствие того, что я, полугрузин-полуеврей, вырос в русском городе, который не давал мне возможности ощутить себя полностью «своим», то и дело тыкал меня носом в мою «чужесть».

Поэтому феномен сознательного выбора национальной идентичности мне чрезвычайно интересен. Я захотел его препарировать. Долго подбирал идеальный объект для исследования и в конце концов остановился на Василе Вышиванном — австрийском немце, который решил стать украинцем во времена, когда этот выбор не сулил ничего кроме тягот и опасностей.

Это история любви к другой национальности, причем любви очень сильной, даже роковой. Love story, завораживающая меня своей непостижимостью. Человек слабый, хрупкий, изнеженный, отнюдь не герой, проявил какую-то невероятную, самоубийственную твердость и верность во имя чего-то, в моих глазах не особенно важного.