— А мой — вот.

Она вдруг стала расстегивать платье. У кардинала расширились глаза — что она делает?!

Под платьем однако была не обнаженная кожа, а грубая мешковина.

— Вместо нижнего белья я ношу рясу-власяницу, с одиннадцати лет, когда приняла обеты, — сказала Елена. — Не из благочестия, а чтобы мое тело знало: оно мне слуга, а не господин. Его участь — жить в чистоте, но скудости, много работать и не ведать роскоши.

— Вы облата?! — воскликнул кардинал. — Так вот почему вы не вышли замуж несмотря на красоту и богатство.

Она рассмеялась.

— Я вижу, среди моих достоинств ум вы не назвали.

— Кому нужен ум от супруги? Особенно столь острый и глубокий, как ваш, — засмеялся и Д’Эстре, испытывая странное чувство, в котором смешивались радость, изумление и, пожалуй, недоверие — наяву ли всё это. Нечто подобное, вероятно, ощущает человек, оказавшийся на необитаемом острове, давно смирившийся с мыслью, что до скончания века будет прозябать здесь один, и вдруг увидевший еще одну живую душу. — Однако при таком отце да с таким приданым в жены взяли бы даже Горгону. Обет целомудрия, освященный церковью — отличная защита. Жаль я в шестнадцать лет до этого не додумался. Поблизости не было бенедиктинских монастырей. Став облатом, я сохранил бы чистоту и не был бы вынужден носить это скучное облачение и тратить столько времени на скучные обряды. В одиннадцать лет вы были умнее, чем я в шестнадцать, мадемуазель. Однако почему же никто не упоминает о вашем облатстве?

Удивительно, как легко, безо всякой опаски проговорилось про скуку церковных обрядов. Сказанные кардиналом, такие слова повергли бы в ужас любого собеседника, но не эту поразительную женщину. Она лишь понимающе кивнула, а на вопрос ответила:

— Потому что никто об этом не знает. Это мое частное дело, мои личные правила жизни. Мой отец узнал, когда мне было уже восемнадцать и он привел первого жениха, блистательного капитана Марко Контарини, героя турецкой войны и племянника дожа. Бедный папочка. Он был совершенно убит, грозился получить у его святейшества освобождение от обетов и даже отправил в Рим ходатайство. Но я тоже написала письмо понтифику, а поскольку я знала канонические законы и владела теологической цитатикой намного лучше, чем папочка, капитул принял мою сторону.

— Однако вы сказали «первый жених». Значит, были и другие?

— Да, был второй — семь лет спустя, когда по Европе разнесся слух о дивной деве, что подобна волшебной птице Харадр, ведающей тайны неба и земли.

Тон был весел, но взгляд карих глаз внимателен — сначала испытующ, затем стал приязненным. Д’Эстре понял, что он взвешен на весах и не найден легким.

— И явился в Венецию один германский принц, увлеченный алхимией, чтобы показать мне свои формулы. Ныне он уже взошел на престол, поэтому не буду называть имени. Я сказала горе-исследователю, что его изыскания совершенно нелепы, что Трансмутация физических элементов в принципе невозможна. Перевела разговор на музыку, в которой принц разбирался намного лучше, имела неосторожность запеть. Вдруг глупый юноша взял и попросил моей руки. Что было с папочкой! Он всегда мечтал, что я стану августейшей особой, новой Катериной Кипрской. Пришлось вынести мольбы, даже рыданья, но я выстояла. Господь придал мне стойкости.

Последняя фраза заинтересовала кардинала даже больше, чем занятная история о сватовстве германского принца. Кто это, догадаться было нетрудно. Когда много лет занимаешься конфиденциальной дипломатией, знаешь привычки и увлечения всех государей. Должно быть, Иоганн-Георг Саксонский, увлекающийся алхимией и музыкой.

— Вы веруете в Бога? — удивился Д’Эстре. — Я пришел к убеждению, что люди смелого, самостоятельного ума (а вы безусловно принадлежите к высшему разряду этой породы) не привыкли полагаться на веру. Ум всегда ищет научных доказательств, а существование Бога ведь научно недоказуемо.

Никогда и никому не говорил он подобных кощунств. А мадемуазель Корнаро нисколько не удивилась.

— Верю, но не так, как предписывает церковь, — преспокойно ответила она, будто речь шла о некоем теоретическом и совершенно невинном предмете. — Концепцию Бога я перестала рассматривать в четырнадцать лет как маловероятную. Моя гипотеза (а гипотезы в отличие от аксиом содержат элемент допущения) такова: хоть материя, сиречь тело, тленно и смертно, но дух бесплотен и потому нетленен, а стало быть должен сохраняться и после физического умирания. Поэтому я построила свою экзистенцию по закону, который я называю «Обратная евхаристия».

— Что это значит? — в волнении спросил Д’Эстре, которого всю жизнь занимал вопрос о нетленности духа. Быть может, судьба привела его сюда, в Падую, ибо здесь наконец сыщется ответ?

— Церковный обряд евхаристии символически обращает хлеб в Тело Божье, а вино — в Божью Кровь. Делает материальное нематериальным. Я же решила, что поступлю со своей материей обратным образом. Дематериализую свое тело. И власяница под платьем — часть этого обряда. Все страшатся смерти, я же предвкушаю ее с радостным предчувствием, а чтоб провести земное время с максимальной пользой и приятностью, развлекаю свой разум научными загадками. Некие знаки сулят, что это глупое мясо (госпожа доттора пренебрежительно хлопнула себя по бокам) уже скоро превратится в эфир, а эта пульсирующая влага (тонкий палец показал на запястье) прольется на алтарь следующей жизни.

— Знаки? Какие знаки? — нахмурился кардинал. — Что-нибудь мистическое?

— Мистического не существует, — назидательно молвила Елена. — Мистическое — всего лишь явления, пока еще не объясненные наукой. А мои знаки вполне очевидны. Хрипы в легких, ночное потовыделение, утренняя слабость. Полагаю, в неотдаленном времени мои наблюдения за детским возрастом человеческой цивилизации прекратятся, и слава богу. Признаться, я не люблю детей и не испытываю никакого умиления глядя на их неопрятную возню. Phthisis откроет мне двери в иной мир, надеюсь, более взрослый, чем этот.