— Один из семи смертных грехов — уныние, иначе называемое «изнеможением души». На мой взгляд, это грех наихудший, — говорил в кабинете член Директории, с укоризной глядя на всхлипывающего министра и поникшего попечителя приюта. — Неизвинительна также нетвердость в собственных принципах, — перевел он взгляд на Фелленберга, с которым у Лагарпа на эту тему был давний спор. — Вы увидели, Филипп, сколь сурово революционное правосудие и сколь свирепа парижская чернь, и уже готовы отступиться от веры в торжество справедливости, от высоких идеалов Свободы. Но разочарование в исполнителях мечты не должно приводить к отказу от самой мечты. Иначе что это за мечта и что такое ты сам? Все революции разрушительны, но пыль осядет, и существование человечества выйдет на более высокую фазу. Вот о чем нельзя забывать, вот чем надлежит укреплять свой дух. Умейте видеть сквозь пыль синее небо. А еще — и это самое главное — сохраняя верность принципам, ты сохраняешь верность себе. И если даже все твои труды окажутся тщетны, если у тебя не получилось сделать мир лучше, то в одном можешь быть уверен: ты сделаешь лучше самого себя.

— Мне этого недостаточно, — впервые разомкнул уста Фелленберг. — И как быть с господином Песталоцци? Он уже до того хорош, что ежели станет хоть капельку лучше, то воспарит над землей.

Лагарп поморщился. Иронизировать в серьезном разговоре он считал дурновкусием. Однако сдержался и продолжил тем же назидательным тоном, оставшимся с учительских времен:

— Вы правы. Прогресс одной только собственной личности — утешение для неудачников. Мне этого тоже недостаточно. До такой степени, что я готов пожертвовать частицей своего душевного покоя, если это пойдет на пользу общественному благу. Прогресс целого общества требует множества компромиссов, в том числе нравственных, ибо люди разные, интересы у них тоже разные, и любая попытка повести всех в одну сторону неминуемо приведет к тому, что кого-то придется гнать насильно, а кого-то зловредно мешающего, увы, и устранять. Выполнить сию тягостную, но необходимую работу способна только твердая, целеустремленная воля, направленная сверху вниз. Без пастырей стадо будет топтаться на месте, а то и сорвется в какую-нибудь расщелину.

— А где пастухи, там и овчарки, — кивнул Фелленберг. — Равно как и кнуты. Вы перегоняете стадо на другой луг, где растет более сочная трава, посредством страха. И стадо остается стадом, только еще более запуганным, чем прежде. Это вы называете прогрессом?

— Да, — строго молвил Лагарп. — Лучшего способа история не знает. Всё возвышающее может направляться лишь сверху. Вот почему так важно, чтобы у власти оказывались люди, стремящиеся к высоким, пусть даже недостижимым в данный момент идеалам.

«Есть и другой способ», — прошептал Фелленберг одними губами, так что собеседник не расслышал.

— Что? — переспросил Лагарп.

— Я спрашиваю, можно ли рассчитывать, что, перебравшись из Люцерна в Берн, мы окажемся вдали от боевых действий? Что война туда не доберется?

— Генерал Массена заявил мне об этом со всей уверенностью. Австрийцы стремятся соединиться с русскими, которые наступают из Италии. Французы попытаются разбить тех и других поочередно. Столкновение произойдет на линии Цюрих — Локарно, намного западнее. В Берне мы будем в безопасности.

— Благодарю. Это всё, что я желал узнать. Увидимся в Берне, господа, — сказал на это Фелленберг и вышел, не оставшись участвовать в обсуждении эвакуации.

В гостиной он кивнул жене, и та тоже стала прощаться с подругами.

— Хофвилю ничто не угрожает, — сказал Филипп-Эммануил, когда они спускались с крыльца. — Можно приступать к работе. Детали обсудим в дороге.

2

В отличие от пары Песталоцци, у Фелленбергов вожжи всегда держал муж. И экипаж у них был не чета скромной приютской wagonette — отличное ландо с откидывающимся кожаным верхом. Две крепкие лошади весело постукивали копытами по Бернской дороге, проложенной по долинам, между горных склонов. Путь был неблизкий, двадцать лье, но Филипп-Эммануил рассчитывал прибыть на место еще засветло, дав упряжке час-другой отдохнуть на середине маршрута, в городке Лангнай.

У Фелленберга было правило: не терять попусту ни минуты, ибо жизнь коротка, а успеть нужно многое. Поэтому свое время он использовал экономно. Поездку из кантона Люцерн в кантон Берн запланировал употребить не только для перемещения в пространстве, но и для важной надобы, даже двух надоб. В первой половине, до остановки, Фелленберг намеревался придать своей новой философии упорядоченную форму, а во второй — обсудить практические выводы, вытекающие из теоретического базиса.

Поэтому, едва выкатив за ворота монастыря, молодой человек, недавно еще такой малословный, принялся размышлять вслух. Маргарета внимала сосредоточенно, с видимым удовольствием. Больше всего на свете она любила слушать, как муж о чем-то рассуждает или что-то рассказывает. Надо сказать, что и Филипп-Эммануил очень любил, когда на его молчаливую подругу находили нечастые приступы разговорчивости. Все, знавшие Маргарету, поразились бы, если б им довелось услышать, как беззаботно она может стрекотать о всякой всячине. Самый верный признак счастливого союза — когда супруги обожают друг друга слушать.

На мосту через реку Ройс монолог, едва начавшись, прервался. Там выстроилась очередь из повозок, покидавших обреченный город. Формулировать непростые мысли среди гама и сутолоки Филипп-Эммануил не захотел. Тогда, воспользовавшись паузой, Маргарета пересказала мужу содержание недавней дискуссии о доброте, уме и твердости.

— И с кем же вы согласны? — с интересом спросил муж. — С мадам Песталоцци, с Доротеей Лагарп или с Пьереттой?

— Ни с кем. Я слушала их и думала, что каждое из этих прекрасных качеств в отрыве от двух остальных бесплодно. Даже если в ком-то соединены два достоинства, этого тоже недостаточно. Человек добрый и умный, но мягкий характером не доведет дело до конца, устрашившись препятствий. Человек добрый и твердый, но неумный наломает дров. Человек твердый и умный, но недобрый скорее всего окажется на службе у Дьявола, потому что тот щедр на награды. А еще я думала, что знаю лишь одного мужчину, обладающего и умом, и добротой, и твердостью.

Она прижалась щекой к его плечу (они сидели на передней скамейке вместе). Фелленберг польщенно улыбнулся.

— Ежели я действительно таков, то единственно потому, что вы в меня верите.

Коляска переехала через узкое место, кони разогнались, и он вновь заговорил о существенном.

— Я окончательно утвердился в идее, которую вчерне изложил вам третьего дня. Теперь хочу пройтись по всей логической цепочке, чтобы проверить крепость ее звеньев.

Маргарета кивнула и всё время, пока Филипп-Эммануил говорил — а его речь растянулась на добрых два часа — не произнесла ни слова, хотя иногда он надолго умолкал, что-то додумывая или подвергая ревизии. В руках госпожи Фелленберг появились маленький Notizbuch и свинцовый карандашик. По вечерам она записывала всё важное из случившегося или сказанного за день. Из-за неровной дороги грифель прыгал по бумаге, и Маргарета немного волновалась, что потом не сумеет разобрать каракули.